14:28 

Держаться за воздух, часть вторая

/винни-пух/
Это первая часть текста. Как только будет проверена вторая - выложу.
Бета - Рысь.
Военный консультант наличествует, но имени не знаю.

читать дальше

@темы: Ai no kusabi - фрагменты, мир "Дороги", Ai no kusabi - фики

URL
Комментарии
2013-09-28 в 14:30 

/винни-пух/
Река представляет собой остатки древнего русла, которых полным-полно в пустыне. Разница между этим руслом и всеми остальными не только в его географическом расположении – русло примерно обозначает границу действия обогатительной установки – но и в том, что эта река имеет искусственное происхождение. Та самая попытка наводнить пустыню реками.
Истоком ее служила система озер на северном плато бывшей гряды Конхитос. Река протекала через весь северо-запад пустыни и впадала в море в районе будущего Старого Города. Предполагалось повторить успешный проект и проложить еще несколько рек, чтобы сделать весь прилегающий к побережью район годным для обитания. Однако глубинное бурение с применением ядерных зарядов на упомянутом выше плато свело на нет полученные результаты. Взрывы вызвали тектонические подвижки такого масштаба, что одно время стоял вопрос о переносе колонии на другой материк. Землетрясения в 5-7 баллов стали привычным делом, система горных озер была безвозвратно разрушена, а часть гряды Конхитос опустилась в море. Колонию тогдашние разведывательно-геологические службы, далекие от социальных экспериментов, перенесли на юг, к невысокому горному массиву Айовы, и о проекте больше не вспоминали. Землетрясения продолжались еще несколько лет, но в конце концов обстановка стабилизировалась.
А русло так с тех пор и осталось. Вернее, та его часть, что пролегала в глинистых породах: дно реки укрепляли в расчете на длительное пользование, и в районах, где землетрясения не были столь сильными, русло прекрасно сохранилось. Возможно, поэтому именно это русло называют Рекой, с большой буквы. Как ни странно, но практически все обитатели пустыни знают о его рукотворном происхождении.
Гладкий «спеченный» камень дна – не местная глина, а базальт и гранит, привезенные с Конхитос – кое-где потрескался, кое-где засыпан песками, но русло шириной в четыре фарлонга и глубиной больше чем в три все равно производит впечатление. Караван приостанавливается на пологом берегу грандиозного искусственного сооружения. С того места, где они остановились, русло кажется бесконечным: вправо и влево, насколько хватает глаз, тянется бывшая река, ровную поверхность дна все еще не уничтожило время, и забитые песком трещины кажутся чем-то вроде орнамента, узора, созданного строителями.
Те, кто уже не раз проходил этой дорогой, начинают спускаться вниз, практически не задерживаясь. Те, что идут в первый раз, обязательно помедлят, чтобы лучше рассмотреть и запомнить фантастическое зрелище. Некоторым из них обязательно померещатся прозрачно-голубые воды, которые должны были течь по этому руслу и давать жизнь бесплодной земле. Потом они тоже спустятся вниз, отмечая, как легко шагать по бывшему дну, и надолго забудут о миражах.
Черный относится к тем, кто, глядя на реку, видит ее воды. Каждый раз, когда он проходит здесь, каждый раз ему хочется увидеть русло, полное воды. Но оно слишком глубокое, и трещины на его дне слишком велики, и поэтому даже когда весенний ливень, редкий и опасный, наполняет другие русла водой, эта Река всегда остается сухой.
Это граница. Граница между районами, где еще можно дышать, и районами, где дышать больше нельзя. Предполагается, что в последнем случае жизнь невозможна, но это ерунда. Жить можно везде. Во всяком случае, так считают люди.


Купол горел.
Далеко, почти на самом горизонте вулкан Гротеро слабо подсвечивал небеса розовато-алым светом. Когда вспышки были особенно яркими, света хватало, чтобы обрисовать четкие ломаные линии вершины, осветить клубы дыма, вырывающиеся из жерла. Прогноз утверждал, что извержение будет слабым, да и располагался действующий вулкан достаточно далеко – звук едва достигал лагеря спасателей, и землетрясений не наблюдалось.
Глядя на нереальный, оранжево-желтый пузырь бушующего пламени, удерживаемого щитами внешней защиты, трудно было поверить, что это горит Купол, горит человеческий город, защищенный от катастроф космического масштаба.
Когда два часа назад орбитальный спутник получил сигнал о пожаре, робот, согласно инструкции, продублировал сообщение всем спутникам и передал сообщение двум ближайшим к долине Мары станциям. К сожалению, анализировать сообщения робот не мог.
- Иду, а как же. Слышь, Крисс, задолбал ты нас своими проверками, понял?
- Иду на помощь. Спешу и падаю. Но на твоем месте я бы все-таки сначала включил систему противопожарной безопасности.
Оная система, имея несколько основных контуров управления и Бог ведает сколько дублирующих, являлась и сейчас является одной из самых надежных систем безопасности в галактике. И шутки спасателей – после катастрофы всегда остается «черный ящик» и система тушения пожаров – имеют под собой реальную основу. Так что первой реакцией на сообщение было желание послать шутника куда подальше. Крисс, уже упоминаемый нами особист, любитель тестировать людей на прочность, за последние полгода провел как минимум четыре ложные пожарные тревоги. Это не считая всех остальных: отказ системы воздухоснабжения, отказ электроники, гибель геологической партии – за это схлопотал таки по морде, и не смог ничего доказать, потому что решительно все присутствующие отказывались подтвердить факт нанесения побоев, а запись мистическим образом исчезла. Так что открытое недоверие, высказанное в прямом эфире – реакция закономерная и ожидаемая.
Купол, официально именуемый как Купол Мары, по названию плутониевого рудника, а неофициально – Ядерной Кибиткой, за близость к этому самому руднику, был одним из самых старых жилых Куполов. Построенный еще в первую волну исследований, он располагался в живописнейшей долине между склонами трех недействующих вулканов и одним действующим. Долину орошало несколько десятков горячих и холодных гейзеров, склоны были усеяны небольшими озерцами вулканического происхождения, и на фоне этого водного изобилия сообщение о пожаре выглядело, мягко говоря, неправдоподобно. Так что спасательные отряды не торопились.
Отсутствие ядовитого или бессмысленно-официального ответа от особиста Купола обратило на себя внимание лишь спустя минут десять-пятнадцать. Решив, что это – признак помех в эфире, связист вышел на спутник и запросил подтверждение сообщения. Ответ заставил отряд мчаться сломя голову, но, увы, помочь они мало чем могли.
Купол горел так, как может гореть человеческий город – с криками обреченных, в безнадежных попытках вырваться из надвигающегося со всех сторон огня. Купол горел так, как может гореть космический корабль – без надежды на спасение, задыхаясь в безвоздушном пространстве, Купол умирал, как умирает человек, застигнутый яростью стихии врасплох, агонизирующий на ее пике. Спасать там было уже некого.
Немного позже, разбирая фонирующие останки и «черные ящики», спасатели узнают, что пожар начался сразу в десяти местах, но очаги были так невелики, что не вызвали никакой тревоги. Затем, также в десятке мест, неожиданно произошли сбои во внутренней связи, а пожар снова вспыхнул в нескольких лабораториях. Именно в этот момент компьютер Купола объявил общую тревогу и послал сигнал на спутник.
Через 87 секунд после сигнала термоядерные реакторы Купола были взорваны. Попытка локализировать возникший пожар не принесла успеха, а еще через 121 секунду управляющий компьютер совершил недопустимую операцию и отключился. Пытающиеся спастись люди, поднятые по тревоге посреди ночи, оказались запертыми в ловушке: энергетические щиты Купола, обеспечивающие ему почти абсолютную внешнюю защиту, превратились в такие же несокрушимые стены.
Выбраться удалось только тем, кто догадался воспользоваться водными коммуникациями Купола, связанными с гейзерами долины. Этим людям спасатели и оказывали помощь, вытаскивая обожженных, отравленных дымом, полузадохнувшихся в респираторах людей из горячей воды. Еще два десятка человек удалось спасти, проникнув тем же путем внутрь Купола. Но последняя такая экспедиция закончилась гибелью спасателей и инженер Мнишек, начальник отряда, приказал оставить попытки.
Подавить щиты и собственно термоядерный пожар можно было бы с помощью орбитальной базы-платформы или корабля достаточной мощности. Проникнуть в Купол можно было бы с помощью танков высшей степени защиты. Подавить пожар можно было, наконец, использовав технологию «отрицательной энергии», небезопасный, но довольно дешевый и эффективный метод. Ничего из вышеперечисленного в колонии Земли Скарра не было.
Купол горел.


- У нас этот… заяц.
- Какой заяц?
- Ну… без разрешения который. Без билета или без пропуска.
Объяснения Тихого только запутывают дело: не знакомый с ушастыми представителями отряда грызунов, дарт никак не может понять, о чем или о ком идет речь. Без билета? Без пропуска? В караване?
- В смысле, это не наш человек. Но тащится за нами. Про людей Рагона был не в курсе, вот и напоролся. Они сначала проследили за ним, а теперь сюда притащили.
Кочевники, как и предполагалось, следуют на определенном расстоянии. Круги они, конечно, не наматывают, но некоторая избыточность в их движении присутствует. Поэтому периодически гонцы кочевников появляются то слева, то справа, то впереди каравана. Кто-то из них и выловил неизвестного соглядатая. Когда Тихий его приводит, дарт примерно понимает, что пытался втолковать ему помощник. Шутка это была такая.
Фискал одет в подобие куртки, перевязанной изоляционными лентами. Этими же лентами привязано нехитрое имущество: фляга с водой, нагревательный стержень, несколько пакетов с концентратами. Респиратор у фискала есть, но кислородный баллон только один. Все вышеперечисленное указывало бы на явное сумасшествие соглядатая, если бы не еще одно: пацану не больше 15-16 лет. А выглядит он еще младше из-за худобы и небольшого роста.
Он стоит перед дартом, судорожно сжимая маску в руках и кусая губы, но на лице старается удержать выражение заносчивое и упрямое. И караванщики, идущие с полным грузом третьи сутки, пользуются представившимся случаем: присаживаются и собираются вовсю насладиться редким зрелищем.

URL
2013-09-28 в 14:31 

/винни-пух/
- Ты кто такой будешь?
- Не твое дело, - огрызается пацан, еще выше вздергивая подбородок. Слова его вызывают негромкий дружный смех и подтрунивания.
- Ты глянь-ка, еще до байка не дорос, а уже огрызается.
- Ха, малой-малой, а шифруется. Не иначе как самый главный шпиен.
- Когда дарт спрашивает, караванщик отвечает, - Тихий говорит негромко, но слова его как камнем придавливают. Пацан вздрагивает, прижимает маску к груди и хмурится. Черный повторяет:
- Кто ты такой?
Пацан крепко сжимает губы, словно решил больше не выпускать ни одного слова, потом встряхивает головой и громко отвечает:
- Менг!
Голос у пацана звонкий, совсем мальчишеский. Пожалуй, дарт ошибся в оценке возраста: ему не больше пятнадцати. А значит, пацан попал сюда, на Черную Слюду, чуть ли не сразу после Гардиан. Это необычно.
- Твое имя мне ничего не говорит. Кто ты такой и зачем идешь за караваном?
Мальчишку трясет от волнения, он то смотрит в землю, то смотрит на дарта злыми и одновременно отчаянными глазами.
- Я…я хочу идти с караваном!
Караванщики дружно смеются: такое и впрямь редко случается. Пустыня слабых не любит, и парни младше семнадцати лет здесь редко встречаются. А если уж встречаются, то в поселениях, в паре с кем-то более взрослым и опытным, или в борделях. Но уж точно не в качестве самостоятельного охотника.
- Чтобы идти с караваном, нужны вода, еда, кислород и товар. Еда у тебя есть. Вода и кислород есть, но слишком мало. Товара нет. Ты не можешь идти.
Голос дарта звучит непривычно мягко, печально. Это едва слышное сожаление действует гораздо сильнее насмешки или гнева: мальчишка горбится, опускает голову, чуть не плача, но через секунду выпрямляется, и в глазах появляется вызов:
- Я все равно буду идти за вами!
Черный терпеливо повторяет:
- У тебя мало кислорода и нет товара. Ты слишком слаб.
Пацан оглядывается вокруг, и лицо у него такое отчаянное, что смешки затихают. Дарт тихо спрашивает:
- Где твой друг? - хотя ответ он предполагает. Пацан зло кривится, отвечает, словно выплевывает:
- Сдох. «Лавсы» обожрался.
- А ты?
- А я не идиот.
Остальное и так понятно: то ли поддался пацан на уговоры болтливого краснобая, то ли россказни о пустынниках достигли его ушей быстрее, чем слуха его одногодков. Может, помогал своему старшему партнеру, может, терся у карманов, да пока у него взрослый покровитель был, ничего страшнее трепки ему не грозило. Но партнер умер, и парень стал легкой добычей. Паршиво.
- Я пойду с вами.
- Ты уже едва идешь. Ты сдохнешь раньше, чем у тебя закончится вода.
- Не сдохну, я крепкий.
Черный задумчиво смотрит на парня, почему-то опять, не понимая зачем, оглядывает караванщиков, чтобы найти среди них Никласа, хмурится и, наконец, говорит:
- С караваном ты идти не можешь, - пацан успевает открыть рот, но дарт взмахом руки заставляет его замолчать, - с этим караваном ты идти не можешь. Но если я вернусь на Черную Слюду и найду тебя живым и достаточно сильным, я возьму тебя с собой. Без товара.
Что означает: дарт возьмет его одним из помощников. Пацан вскидывает глаза на дарта, вглядывается в его лицо так, словно от этого зависит его жизнь, потом совсем по-детски шмыгает носом и переспрашивает:
- Точняк возьмешь? Не врешь?
- Нет.
- А когда ты вернешься?
- Через шесть месяцев.
- Это долго, - хмурится пацан.
Черный пожимает плечами:
- Как есть.
Парень кривится, словно горькое проглотил, но кивает:
- Ладно.
Ночью Черный думает, что становится старым идиотом. Какое ему дело до малолетки? Какого он такую ерунду обещал?
У пацана этого шансов выжить на Черной Слюде примерно столько же, сколько у его каравана вернуться в полном составе. И Черному не нравится, что он поставил мысленный знак равенства между этими событиями. «Трясучка», что ли, опять начинается? Или просто мозги у него на солнце высохли?

На следующий день дарт имеет разговор с Никласом.
После уничтожения банды Ромика за странным монгрелом больше не следили: едет, так едет – черт с ним; останется, так останется – невелика печаль. Черный ожидал, что Никлас отправится с ранеными в Серый Колодец, но последний не только не предпринимал никаких действий, чтобы покинуть караван, но вообще вел себя так, как будто был обычным торговцем, собирающимся на другую сторону пустыни. На Черной Слюде он точно так же, как и все остальные, менял ножи и платы с байков, доставшиеся ему при дележе, точно так же ругался, продавая свою машину, но, правда, не напивался. Последнее с точки зрения дарта свидетельствовало об уме шпиона, но уж никак не о степени его лояльности.
Все три дня дороги, пока люди привыкали к режиму пешеходных переходов – и более чем неординарному соседству с кочевниками – Черный постоянно ожидал какого-то действия со стороны Никласа. Ну не может же нормальный человек в его положении считать, что обвинение с него снято волей дарта, и он внезапно превратился в обычного торговца? Тихий по собственной инициативе присматривал за ним, не столько для того, чтобы остановить возможный побег, сколько для того, чтобы предотвратить другие действия. Хотя, опять-таки, какие? Поведение шпиона оставалось загадкой, и Черный никак не мог ее решить.
Возможно, именно это и заставляло дарта терпеть фискала в караване и ждать неизвестно чего. Появление «зайца» послужило чем-то вроде спускового крючка, и Черный решил определиться, что именно ему делать с бесхозным шпионом.
Караван двигается нестройной колонной, люди идет не в ногу, то быстрее, то медленнее, временами колонна растягивается чуть ли не на четверть лиги. Немного позже они будут передвигаться более компактной группой, но пока караван недалеко от Реки, и пока вокруг вертятся «свои» кочевники, можно чувствовать себя в относительной безопасности.

Респираторы работают с минимальной мощностью. Временами караванщики вообще их снимают: весна, ветер тихий, южный или западный, и работе воздухообогатительных установок ничего не мешает. И если не помнить о сражении, стоившем каравану одиннадцать жизней, то кажется, что в пустыне наступил мир и вечное благоденствие.
- Поговорить надо, - бросает Черный.
Никлас кивает согласно, и дарт ускоряет шаг, нагоняя голову колонны. Разговаривать на ходу неудобно, и если до полудня Никлас решит свалить, чтобы избежать лишних вопросов, никто его задерживать не будет.
Шпион, однако, скрываться не собирается, и Черный, рассматривая своего собеседника, не знает, как реагировать. Странный парень этот Никлас, непонятный, и дарт уверен, что после беседы с ним ничего не прояснится.
- Ты в караване ходил когда-нибудь?
Судя по выражению лица Никласа, этого вопроса он не ожидал.
- Нет.
- А в абрах?
- Два раза.
Значит, опыт у парня есть, но не слишком большой, с нехваткой воздуха – самым страшным проклятием пустыни – он не сталкивался, и что будет делать, когда нечем станет дышать, не знает.
- Под бурю попадал?
- Нет.
И за Реку не выходил. Без воды не сидел. Без кислорода не шел. Зато подставлять умеет, стрелять наверняка умеет и лапшу на уши вешать умеет. Ну и какая каравану польза с этого человека?
- С кочевниками сталкивался?
- Да, - в голосе Никласа чувствуется вызов, как если бы он ни с того, ни с сего нуждался в одобрении дарта, в высокой оценке своих способностей, и ему было в этом несправедливо отказано. Но вызов исчезает, когда звучит объяснение, - я бывал в Старом Городе, разговаривал там кое с кем.
Оговорка шпиона ничуть не трогает Черного. И хотя в Старом Городе в этом году действительно можно было увидеть кочевников и поговорить с ними, он уверен, что парень лжет.
- Врешь, - равнодушно говорит Черный и жестом прерывает возражения, - мне без разницы. Мне главное, чтобы стрелять не начал сдуру, если тебе в руки оружие попадется.
- У меня нет оружия.
Замечание справедливое: кроме пары ножей у парня действительно ничего нет. Но если он тот, кого подозревает в нем дарт, то, во-первых, он и с ножами может наделать много беды, а во-вторых, раздобыть оружие ему будет нетрудно. Так что Черный не обращает внимания на уточнение и продолжает:
- С техникой работать умеешь?
Несколько секунд Никлас колеблется. Именно этот момент – обдумывание ответа – заставляет дарта сомневаться в правильности своего решения, но он же и позволяет ему считать парня не просто чьим-то фискалом.
Никлас решается.
- Нет… разобрать могу, байк починить, если не сильно поюзали, но не больше.
Черный слабо улыбается. Он пытается представить себя на месте Никласа: что бы он делал, как бы он выкручивался. Получается не слишком хорошо. При всей скрытности, сдержанности характера Черный слишком прямолинеен, слишком дорого ценит независимость. Но люди бывают разные, многие из них считают важными совсем другие вещи, а договариваться все равно надо.
Улыбка дарта удивляет и настораживает Никласа: похоже, весь разговор он представлял совсем иначе. Он невольно подымает взгляд на собеседника, и несколько мгновений Черный видит его глаза. Потом дарт фыркает и говорит откровенно насмешливо:
- Если ты не знаком с техникой, тебе в караване вообще нет места. Ты мне не нужен.
А вечером выслушивает ответ шпиона:
- Я могу работать с транспортом любого рода, с роботами до четвертого уровня, с автоматами до четвертого уровня и информационными системами, если есть адаптированный интерфейс.
Последнее уточнение немало развеселило Черного, хотя причина его веселья остается Никласу неизвестной. Сам Никлас считает, что бездарно воспользовался подсказанной ему лазейкой, и именно это и позабавило дарта.

URL
2013-09-28 в 14:32 

/винни-пух/
- Ты кто такой будешь?
- Не твое дело, - огрызается пацан, еще выше вздергивая подбородок. Слова его вызывают негромкий дружный смех и подтрунивания.
- Ты глянь-ка, еще до байка не дорос, а уже огрызается.
- Ха, малой-малой, а шифруется. Не иначе как самый главный шпиен.
- Когда дарт спрашивает, караванщик отвечает, - Тихий говорит негромко, но слова его как камнем придавливают. Пацан вздрагивает, прижимает маску к груди и хмурится. Черный повторяет:
- Кто ты такой?
Пацан крепко сжимает губы, словно решил больше не выпускать ни одного слова, потом встряхивает головой и громко отвечает:
- Менг!
Голос у пацана звонкий, совсем мальчишеский. Пожалуй, дарт ошибся в оценке возраста: ему не больше пятнадцати. А значит, пацан попал сюда, на Черную Слюду, чуть ли не сразу после Гардиан. Это необычно.
- Твое имя мне ничего не говорит. Кто ты такой и зачем идешь за караваном?
Мальчишку трясет от волнения, он то смотрит в землю, то смотрит на дарта злыми и одновременно отчаянными глазами.
- Я…я хочу идти с караваном!
Караванщики дружно смеются: такое и впрямь редко случается. Пустыня слабых не любит, и парни младше семнадцати лет здесь редко встречаются. А если уж встречаются, то в поселениях, в паре с кем-то более взрослым и опытным, или в борделях. Но уж точно не в качестве самостоятельного охотника.
- Чтобы идти с караваном, нужны вода, еда, кислород и товар. Еда у тебя есть. Вода и кислород есть, но слишком мало. Товара нет. Ты не можешь идти.
Голос дарта звучит непривычно мягко, печально. Это едва слышное сожаление действует гораздо сильнее насмешки или гнева: мальчишка горбится, опускает голову, чуть не плача, но через секунду выпрямляется, и в глазах появляется вызов:
- Я все равно буду идти за вами!
Черный терпеливо повторяет:
- У тебя мало кислорода и нет товара. Ты слишком слаб.
Пацан оглядывается вокруг, и лицо у него такое отчаянное, что смешки затихают. Дарт тихо спрашивает:
- Где твой друг? - хотя ответ он предполагает. Пацан зло кривится, отвечает, словно выплевывает:
- Сдох. «Лавсы» обожрался.
- А ты?
- А я не идиот.
Остальное и так понятно: то ли поддался пацан на уговоры болтливого краснобая, то ли россказни о пустынниках достигли его ушей быстрее, чем слуха его одногодков. Может, помогал своему старшему партнеру, может, терся у карманов, да пока у него взрослый покровитель был, ничего страшнее трепки ему не грозило. Но партнер умер, и парень стал легкой добычей. Паршиво.
- Я пойду с вами.
- Ты уже едва идешь. Ты сдохнешь раньше, чем у тебя закончится вода.
- Не сдохну, я крепкий.
Черный задумчиво смотрит на парня, почему-то опять, не понимая зачем, оглядывает караванщиков, чтобы найти среди них Никласа, хмурится и, наконец, говорит:
- С караваном ты идти не можешь, - пацан успевает открыть рот, но дарт взмахом руки заставляет его замолчать, - с этим караваном ты идти не можешь. Но если я вернусь на Черную Слюду и найду тебя живым и достаточно сильным, я возьму тебя с собой. Без товара.
Что означает: дарт возьмет его одним из помощников. Пацан вскидывает глаза на дарта, вглядывается в его лицо так, словно от этого зависит его жизнь, потом совсем по-детски шмыгает носом и переспрашивает:
- Точняк возьмешь? Не врешь?
- Нет.
- А когда ты вернешься?
- Через шесть месяцев.
- Это долго, - хмурится пацан.
Черный пожимает плечами:
- Как есть.
Парень кривится, словно горькое проглотил, но кивает:
- Ладно.
Ночью Черный думает, что становится старым идиотом. Какое ему дело до малолетки? Какого он такую ерунду обещал?
У пацана этого шансов выжить на Черной Слюде примерно столько же, сколько у его каравана вернуться в полном составе. И Черному не нравится, что он поставил мысленный знак равенства между этими событиями. «Трясучка», что ли, опять начинается? Или просто мозги у него на солнце высохли?

На следующий день дарт имеет разговор с Никласом.
После уничтожения банды Ромика за странным монгрелом больше не следили: едет, так едет – черт с ним; останется, так останется – невелика печаль. Черный ожидал, что Никлас отправится с ранеными в Серый Колодец, но последний не только не предпринимал никаких действий, чтобы покинуть караван, но вообще вел себя так, как будто был обычным торговцем, собирающимся на другую сторону пустыни. На Черной Слюде он точно так же, как и все остальные, менял ножи и платы с байков, доставшиеся ему при дележе, точно так же ругался, продавая свою машину, но, правда, не напивался. Последнее с точки зрения дарта свидетельствовало об уме шпиона, но уж никак не о степени его лояльности.
Все три дня дороги, пока люди привыкали к режиму пешеходных переходов – и более чем неординарному соседству с кочевниками – Черный постоянно ожидал какого-то действия со стороны Никласа. Ну не может же нормальный человек в его положении считать, что обвинение с него снято волей дарта, и он внезапно превратился в обычного торговца? Тихий по собственной инициативе присматривал за ним, не столько для того, чтобы остановить возможный побег, сколько для того, чтобы предотвратить другие действия. Хотя, опять-таки, какие? Поведение шпиона оставалось загадкой, и Черный никак не мог ее решить.
Возможно, именно это и заставляло дарта терпеть фискала в караване и ждать неизвестно чего. Появление «зайца» послужило чем-то вроде спускового крючка, и Черный решил определиться, что именно ему делать с бесхозным шпионом.
Караван двигается нестройной колонной, люди идет не в ногу, то быстрее, то медленнее, временами колонна растягивается чуть ли не на четверть лиги. Немного позже они будут передвигаться более компактной группой, но пока караван недалеко от Реки, и пока вокруг вертятся «свои» кочевники, можно чувствовать себя в относительной безопасности.

Респираторы работают с минимальной мощностью. Временами караванщики вообще их снимают: весна, ветер тихий, южный или западный, и работе воздухообогатительных установок ничего не мешает. И если не помнить о сражении, стоившем каравану одиннадцать жизней, то кажется, что в пустыне наступил мир и вечное благоденствие.
- Поговорить надо, - бросает Черный.
Никлас кивает согласно, и дарт ускоряет шаг, нагоняя голову колонны. Разговаривать на ходу неудобно, и если до полудня Никлас решит свалить, чтобы избежать лишних вопросов, никто его задерживать не будет.
Шпион, однако, скрываться не собирается, и Черный, рассматривая своего собеседника, не знает, как реагировать. Странный парень этот Никлас, непонятный, и дарт уверен, что после беседы с ним ничего не прояснится.
- Ты в караване ходил когда-нибудь?
Судя по выражению лица Никласа, этого вопроса он не ожидал.
- Нет.
- А в абрах?
- Два раза.
Значит, опыт у парня есть, но не слишком большой, с нехваткой воздуха – самым страшным проклятием пустыни – он не сталкивался, и что будет делать, когда нечем станет дышать, не знает.
- Под бурю попадал?
- Нет.
И за Реку не выходил. Без воды не сидел. Без кислорода не шел. Зато подставлять умеет, стрелять наверняка умеет и лапшу на уши вешать умеет. Ну и какая каравану польза с этого человека?
- С кочевниками сталкивался?
- Да, - в голосе Никласа чувствуется вызов, как если бы он ни с того, ни с сего нуждался в одобрении дарта, в высокой оценке своих способностей, и ему было в этом несправедливо отказано. Но вызов исчезает, когда звучит объяснение, - я бывал в Старом Городе, разговаривал там кое с кем.
Оговорка шпиона ничуть не трогает Черного. И хотя в Старом Городе в этом году действительно можно было увидеть кочевников и поговорить с ними, он уверен, что парень лжет.
- Врешь, - равнодушно говорит Черный и жестом прерывает возражения, - мне без разницы. Мне главное, чтобы стрелять не начал сдуру, если тебе в руки оружие попадется.
- У меня нет оружия.
Замечание справедливое: кроме пары ножей у парня действительно ничего нет. Но если он тот, кого подозревает в нем дарт, то, во-первых, он и с ножами может наделать много беды, а во-вторых, раздобыть оружие ему будет нетрудно. Так что Черный не обращает внимания на уточнение и продолжает:
- С техникой работать умеешь?
Несколько секунд Никлас колеблется. Именно этот момент – обдумывание ответа – заставляет дарта сомневаться в правильности своего решения, но он же и позволяет ему считать парня не просто чьим-то фискалом.
Никлас решается.
- Нет… разобрать могу, байк починить, если не сильно поюзали, но не больше.
Черный слабо улыбается. Он пытается представить себя на месте Никласа: что бы он делал, как бы он выкручивался. Получается не слишком хорошо. При всей скрытности, сдержанности характера Черный слишком прямолинеен, слишком дорого ценит независимость. Но люди бывают разные, многие из них считают важными совсем другие вещи, а договариваться все равно надо.
Улыбка дарта удивляет и настораживает Никласа: похоже, весь разговор он представлял совсем иначе. Он невольно подымает взгляд на собеседника, и несколько мгновений Черный видит его глаза. Потом дарт фыркает и говорит откровенно насмешливо:
- Если ты не знаком с техникой, тебе в караване вообще нет места. Ты мне не нужен.
А вечером выслушивает ответ шпиона:
- Я могу работать с транспортом любого рода, с роботами до четвертого уровня, с автоматами до четвертого уровня и информационными системами, если есть адаптированный интерфейс.
Последнее уточнение немало развеселило Черного, хотя причина его веселья остается Никласу неизвестной. Сам Никлас считает, что бездарно воспользовался подсказанной ему лазейкой, и именно это и позабавило дарта.

URL
2013-09-28 в 14:33 

/винни-пух/
Есть вещи, которые можно сделать только своими руками.
Ясон не помнит того случая, когда говорил об этом Раулю. Знает, что говорил, как и о многом другом. Помнит о нескольких подобных моментах. Последний из них оставил неизгладимое впечатление, хотя, как иронизирует про себя Ясон, за неизгладимость этого впечатления он поручиться не сможет. К сожалению, коррекция – полное физическое уничтожение памяти, не оставляет надежды на восстановление впечатлений.
Информацию можно восстановить: считав данные с носителя, получив сведения от свидетелей; при необходимости фактический материал можно получить косвенным путем, анализируя информацию, оставленную в лакунах собственной памяти, и связи с сохранившимися паттернами. Но ни один из этих способов не возвращает наиболее ценный параметр усвоенной, а не полученной информации – впечатления, результат работы мысли и чувства, итог взаимодействия внешнего и внутреннего мира разумного существа.
И перенести это драгоценное, единственное в своем роде знание на другой носитель, продублировать, по сути, часть собственной уникальной личности не представляется возможным. Легальным путем, во всяком случае. Нелегальный же не гарантирует надежного результата и требует усилий. Что, с другой стороны, опять-таки обеспечивает разумное существо дополнительными впечатлениями.
Мысль бесплодная, как прошлогодний орех. Так, во всяком случае, выражаются некоторые федералы. Ясон не может позволить себе такой риск: ни сейчас, ни тогда, когда выполнение задуманного потребует максимума усилий, максимума внимания. Он полагает, что в случае успеха его память и его личность останутся неприкосновенными, и тогда вопрос о сохранении памяти исчезнет сам собой. В случае неудачи… он сумеет выделить время и деньги для срочного решения.
На голографическом панно вместо нескольких каналов новостей крутятся заставки развлекательно-игрового шоу, рассчитанного на широкую аудиторию зрителей. Есть здесь и многосерийные мелодрамы, снятые профессиональными актерами и режиссерами, есть короткие фильмы любителей, снятые с применением всех возможностей сенсорной техники, есть фильмы-слайды – ВСВ-флешки с добровольных операторов, представляющие собой «слепки» памяти о настоящих событиях или разыгранных ситуациях.
Последнее вполне может быть фильмом о путешествии через пустыню, снятом в режиме он-лайн.


Почти у самого горизонта появляется темное неясное пятно. Это могут быть кочевники, решившие напасть на караван самым простым способом: налететь открыто и подавить сопротивление превосходящей силой. Это может быть смерч – благородная буря пустыни, предупреждающая о своем приближении. Это могут быть армейцы – с некоторых пор такое объяснение уже не кажется маловероятным.
В бинокли Черный, Вуд и Сиггел видят, как к небу медленно подымаются клубы тяжелого черного дыма. И если для Сиггела это пока непонятная угроза, то для дарта и его помощника – сигнал тревоги.
Кочевники тоже это знают. Рагон появляется с левой стороны, сопровождаемый всеми своими людьми и, бросив байк у дороги, направляется к дарту.
- Или лежка горит, или на Белой Озе беда.
- Или у Железного Камня.
По местонахождению дыма нельзя определить, откуда пришел сигнал-источник. Черный думает, что надо выработать более внятную систему сигналов. Но таковой пока нет. Сначала надо добраться до лежки и услышать, что скажут сигнальщики.
Кочевники стоят вдоль каравана, и как бы не доверяли караванщики словам Черного, они хотели бы избежать тревожного соседства. Поэтому, не оглядываясь и не обменявшись ни словом, караванщики собираются вместе, готовые занять круговую оборону по первому сигналу тревоги.
- Сколько, ты говорил, у Серого Пса людей было?
- Десятка три. Но Пес точно сдох, с гарантией.
- Зато Алеф, по твоим словам, жив и болтлив по пьяной лавочке. А значит, людей у него должно быть больше.
Рагон хмыкает, сплевывает на песок. Не факт, что это Алеф напал. Но если Алеф, то людей у него должно быть больше, чем у Пса, потому как амбиции гложут Алефа и страшная зависть. С другой стороны, Жменя отсюда далековато будет, новых людей Сталлер не мог аж сюда отправить, разве что на «вертушке». А кроме Алефовской крупных банд здесь нет.
- Байков маловато.
- Хватит, - спокойно произносит дарт, опуская бинокль. Оглядывается на своих людей, мысленно поминает всех рагонов вместе взятых, не исключая и рядом стоящего, и подымает руку в знак внимания.
- Нас просят о помощи.
С минуту люди оторопело переглядываются, караванщики смотрят на кочевников, кочевники на караванщиков, и понятно, что такая постановка вопроса – мы – слишком нова и неожиданна.
Мы? Мы – это кто? В смысле – все, кто здесь есть? Выражение лиц и глаз невидимо за очками и масками, но удивление, недоверие, даже гнев так понятны и ожидаемы – да, ожидаемы, что Черному становится необыкновенно весело и спокойно. Так спокойно, словно он держит всех этих людей за руки и может передать им свое убеждение, свою уверенность, просто крепче сжав пальцы. И это ощущение настолько сильное, что Черный смеется под защитой собственной маски.
Кто это – мы? Да, мы все и есть. Больше некому.
- Нас… просят о помощи, - повторяет Черный, выделяя первое слово, и улыбается, глядя как его люди, безоговорочно «его люди», снова переглядываются друг с другом. Нет, конечно, дарт не надеется, что по одному его слову кочевники и караванщики смогут забыть о десятилетиях ненависти и противостояния, смогут измениться так сразу, принять сразу так много, но он знает, что со временем так будет.
Потому что война все изменила. Потому что свела их вместе, чтобы сражаться с одним общим врагом, потому что выстоять они могут только вместе, потому что все они предпочитают свободу, в какую бы маску она не рядилась.
И поэтому на самом деле – изменила все не война. Изменили все люди.


- Все, как ты велел. Был сигнал, мы сразу напалм разлили и подожгли. Парни тут были, на Белую Базу шли, и это… возмущались, но мы объяснили.
В лежке только двое сигнальщиков: постарше, смутно знакомый Черному по Старому Городу охотник, и помладше – явно кочевник. Последний, докладывая, улыбается на все тридцать два, и одного внимательного взгляда на его глаза достаточно, чтобы понять причину эмоционального подъема: ширанулся пацан, и неслабо.
Рагон без разговоров лупит его прямо в челюсть, добавляет еще пару раз под дых, и кочевник валится на землю. Тот, что постарше, держит перед собой компас так, словно это его последняя защита, и протягивает прибор Черному.
- Три с половиной румба.
На компасе сделана отметка, указывающая нужное направление. Старший тоже под кайфом, но судя по твердости руки и быстроте реакции, доза «лавсы» не превышала обыкновенную. Рагон меряет его взглядом холодных светлых глаз, но сдерживается.
- Кто здесь был?
Судя по следам – не менее четырех человек. Без транспорта и без большого груза, а значит, не несут угрозы каравану, и месяц назад Черный бы не интересовался случайными путниками.
А теперь надо знать: кто, куда направились, когда именно.
- Свои, шли на Белую Базу к армейцам, с «лавсой» и флешками. Обычные. Ушли, как только мы напалм разлили.
- Вы угрожали?
Нормальный человек не будет оставаться там, где двое обитающих в лежке людей внезапно разжигают негасимый костерчик. Скорее, этот человек постарается свернуть шею поджигателю, чем молча раствориться в пространстве. Ну или хотя бы попытается задавать вопросы. А вот молча и без сопротивления, уйдет кто?
- Да нет. Кому они нужны? - ворчит старший, скучно щурясь, и отворачивается. Черный смотрит на лежащего на песке кочевника, все еще не подающего признаков жизни, едва заметно качает головой и спрашивает:
- Когда он наширялся?
Старший откровенно морщится.
- С утра еще. Придурок хренов, - сплевывает он под ноги и, не глядя на дарта, продолжает, - вечером вмазал, всю ночь, блядь, спать не давал, пока его крыса не успокоил. А утром добавил, и…
Он безнадежно машет рукой, Черный кивает. С утра принял, достал упомянутое Рагоном «кое-что» и пошел восстанавливать мировую справедливость.
- Что у него?
- Гаусс-винтовка. Две кассеты.
- Отобрал?
Монгрел опять кривится, кивает молча. Черный тоже кивает и направляется к байку. Беседой он удовлетворен: при любом раскладе, люди, ночевавшие сегодня на безымянной лежке – нормальные люди, а не какие-нибудь там шпионы или любители продать ближнего своего подешевке.
Почему по дешевке? А у таких людей все близкие дешевые.

URL
2013-09-28 в 14:34 

/винни-пух/
Они несутся быстрее ветра.
Пару месяцев назад в Старом Городе состоялся некий разговор. Людей при этом разговоре было немного, но эти немногие договорились о взаимопомощи и поддержке. И как бы далеко этому разговору не было до союзного договора между двумя планетами, суть у него была та же самая: видишь дым на горизонте – спеши на помощь.
Идея казалась сомнительной с самого начала. Во-первых, как отличить сигнал о помощи от горящего после налета кочевников жилья, где помогать уже некому? Во-вторых, как отличить настоящий сигнал от приманки? Что кочевники, что другие лихие люди быстро сообразят, кого и как можно этим заманить в ловушку, и что тогда делать? В-третьих, если идет абра или просто малая экспедиция из трех охотников с лежки на базу, то кому и как они смогут помочь? Никому и никак. Только сгинут зря.
Черному было плевать. Ему нужна была простая и доступная система связи с людьми Рагона, нужна была, как он считал, на начальном этапе, и он сумел убедить этих нескольких людей, просто заявив, что поддерживать систему будет своими силами и защищать тоже своими силами. А так как сигнал будет передаваться с учетом расстояния, то у многих поселений появится определенная фора во времени, чтобы подготовиться к возможному нападению.
Если бы кто-нибудь из разбирающихся в искусстве политики и переговоров, когда-нибудь потом или даже сразу, занялся бы анализом произошедшего, то он, наверное, указал бы на многие выгоды, которые получает организатор такой системы. На степень контроля, которую этот организатор может осуществлять посредством такой системы; на недальновидность тех, кто дал согласие, не потребовав компенсации или участия в поддержке последней; на великолепнейший пиар, который обеспечит организатору хотя бы пара удачных акций, и несомненную поддержку населения; на проницательность и изощренную хитрость организатора, заставившего местных власть предержащих плясать под свою дудку.
Черный осознал все значение системы только тогда, когда его первые сигнальщики, выбранные теми «несколькими людьми» и Рагоном, заняли свои места на лежках. А когда понял, что это война, настоящая война, а не разборка, собственное обещание показалось ему одновременно и неподъемной тяжестью, и огромными возможностями.
Они мчатся на помощь, потому что с лежки сигнал пришел двумя «клубами» – это означало, что сигнал-источник пришел на лежку непосредственно с ближайшего поселения. Если это маленькая банда, то, скорее всего, уже все закончено: или победой кочевников, или поселенцев, или чем-то средним между этими двумя вариантами. Но если это большая банда, предположительно Алефа, то простым нападением дело не завершилось. Тогда кочевники, скорее всего, еще в поселении и развлекаются на полную катушку: насилуют, истязают, ширяются и соревнуются в меткости стрельбы по пленникам.
И последнее, чего они могут ожидать, так это то, что из пустыни может придти помощь.

На самом деле отличить сигнал о нападении от самого нападения совсем не трудно: источник огня не единственный, дыма больше и он дольше не рассеивается, подпитываемый все новыми кострами. И завидев повисшие над горизонтом косматые тяжелые клубы дыма, любой караван, абра, охотник обойдут опасное место стороной.
Однако люди, которые приближаются к поселению, ведут себя иначе. Верхом на байках, в шлемах и респираторах, с чанкерами и винтовками в гнездах они ничем не отличаются от кочевников, и скорее всего – кочевниками и являются. Они останавливаются на несколько минут, чтобы выслушать распоряжение своего вожака, невысокого худого охотника с быстрыми резкими движениями, затем разделяются на несколько групп и разъезжаются в разные стороны. Трое направляются к северу от горящего поселения, четверо к югу, еще трое остаются на месте и выжидают какое-то время, чтобы дать возможность своим товарищам значительно опередить их. Затем они направляются прямо к поселку.
Четверка, дальше всех вырвавшаяся вперед, разделяется на две группы, и последняя группа объезжает поселение с востока. В какой-то момент все группы оказываются на равном расстоянии от поселка, взяв его в своеобразные клещи, и тут же, словно по невидимому сигналу, устремляются к центру.
Банда, напавшая на поселок, атаки не ожидает. Возможно, их вожака и удивили действия двух идитов-поселенцев, которые сами подожгли свою лачугу, облив напалмом. Возможно, вожак даже что-то бы заподозрил, если бы эти люди попались ему на глаза, и он бы смог их узнать. Но ничего этого не случилось, и вожак, бывшая шестерка Серого Пса, бывший механик-самоучка и бывший шпион одного армейского чина, ничего заподозрить не мог.
Группы врываются в поселок практически одновременно. Стрелять первой начинает северная команда – кочевники на краю поселка затеяли призовую игру с пленниками: кто проскочит сквозь горящий остов хибары, тот доживет до второго тура. Для подонков игры такие всегда представляют интерес, так что на атаку двух кочевников они реагируют с запозданием, сразу потеряв троих. Напавшие, однако, не спешат дальше к центру, а разворачиваются и кружатся на одном месте, расстреливая бандитов из гаусс-винтовок, что немало способствует зарождению паники среди противника.
Огнестрельное оружие у кочевников тоже есть: залегший за стеной обвалившегося дота бандит отвечает выстрелами, еще у троих – чанкеры. Четвертый успевает один раз выстрелить из гвоздемета, промахивается и падает замертво – удачный выстрел нападающего сносит ему полголовы. Вторым выстрелом нападающий ранит еще одного бандита, но и сам не избегает ранения. Как ни странно, достают его именно чанкером, а не пулей: болт пробивает плечо и раненый, застонав, падает на руль своего байка. Это спасает его от пули, но временно выводит из строя.
Второй нападавший тем временем убивает еще одного кочевника, едва не наезжает на кого-то из поселенцев, неудачно поворачивает, байк кренится и третий бандит стреляет ему прямо в голову. Кто-то из пленников успевает ударить стрелявшего в спину, болт со свистом рассекает воздух. Нападавшему удается выпрямить машину, краем воздушной юбки байк все же цепляет лежащего на песке человека – судя по отсутствию реакции, он уже мертв. Из-за стены второго дота выскакивают двое, у одного в руках винтовка. Но выстрелить он не успевает: третий из нападавших снимает обоих выстрелами. Потом вытаскивает из-за пояса крошечный ребристый предмет величиной не больше яблока и бросает по направлению залегшего за дотом стрелка. Раздается грохот взрыва, короткий и сухой, похожий на очень громкий звук разрываемой бумаги. На месте стены дота остается воронка глубиной почти полметра, и только после того, как затихает звук взрыва, становится слышна стрельба с другой стороны поселка.
Атака была стремительной и неожиданной, и это было единственное, что обеспечило ее успех. Когда банда была уничтожена, и двух последних бандитов Черный запретил убивать, а вернувшиеся из погони кочевники Рагона доложили, что убить удравших не удалось, выяснилось, что огнестрельного оружия в этой банде было не меньше, чем у их каравана. Вот только своим людям вожак доверял не особо: поэтому после успешного захвата поселения велел двоим своим «сынкам» собрать боеприпасы и беречь пуще зеницы ока. Теперь этот склад – ящик кассет и семь винтовок – сверкал на солнечном свете свежей заводской смазкой и навевал мысль о бренности всего сущего.
Рагон смачно сплевывает рядом с ящиком:
- Ты видишь, что деется, а? Нет, ты видишь?
Черный кивает: пьяная болтовня на поверку оказалась правдой, и правдой страшной. Обычная банда кочевников, возглавляемая каким-то бывшим техником, таскает с собой оружия и боеприпасов в количестве, достаточном для того, чтобы Белую Базу взять, а не жалкое поселение. Обычная банда, и вожак гнилой: с Алефом ни один серьезный «бугор» не взялся бы иметь дело. А оружия навалом – только потому, что встали за нужного человека.
Он оглядывается вокруг. Две из четырех лачуг, составляющих здания поселка, еще тлеют, землянки разорены, из населения Железного Камня осталось восемь человек. Этого мало даже для лежки, людям придется или перебираться в другой поселок, или искать новых жителей – отстроить поселение и защитить его сами они уже не смогут. Разве что…
- Это армейские. Столько сразу взять больше негде.
- Да.
- От гады же, а? Суки паскудные!
Черный смотрит на своих: успешное нападение стоило им четверых убитых и троих раненых, что, в принципе, совсем неплохо. Он ловит себя на малодушном облегчении от того, что убитые – люди Рагона, а не его каравана, хотя это уже не имеет никакого значения. Все они – его люди, и все идут за ним.
- Алефа с ними не было?
- Да вроде бы нет. Шина знает его в лицо, вроде как нету.
Черный подходит к оставшемуся в живых бандиту: тот стоит на коленях, со скрученными сзади руками, без респиратора и без маски. Железный Камень ближе к Белой Базе, чем сам тракт, дышать здесь можно без всякого респиратора. Но от тонкой песочной пыли спасения никакого нет: глаза у бандита уже красные, веки распухли, а рана на плече затянута поблескивающей пленкой. Еще час, и чтобы выжить, рану придется скоблить.
- Кто такой? Как зовут?
Кочевник криво усмехается, сипит еще слышно:
- Да пошел ты.
- Алеф был с вами, куда делся?
- Пошел ты.
- Что ж ты такой неразговорчивый?
Он хватает бандита за горло, сдавливает лимфоузлы – сильно, еще сильнее, пережимает горло. Кочевник дергается, хрипит, пытается вырываться. Когда Черный чувствует, что еще чуть-чуть, и он сломает ублюдку трахею, он резко убирает руку. Кочевник валится на песок, задыхается так, как-будто его продолжают душить. Песок попадает в рану, заставляя несчастного завыть от боли и попытаться сесть. Получается не сразу, по его лицу текут слезы, бандит шипит сквозь зубы: «Сука», и раскачивается сидя.
Черный молча смотрит на кочевника, ждет, пока ругань и стоны не прекратятся, и повторяет:
- Алеф где?
- Пошел на хрен, сука!
Движение Черного резкое, неуловимое, как у настоящего пустынного крысюка, твари смертоносной и прожорливой. Бандит хрипит под его рукой, глаза у него закатываются, и когда Черный отпускает его, тот снова падает и пару минут даже шевельнуться не может.
Когда он садится, трясясь всем телом и мотая головой, Черный снова повторяет:
- Где Алеф?
- Пошел ты…
- Где Алеф?

URL
2013-09-28 в 14:36 

/винни-пух/
Черный кладет пальцы по обе стороны раны на плече и чуть сдавливает. Кочевник давится воздухом, белеет, беззвучно шевелит губами. Черный вновь ждет несколько минут, пока бандит не приходит в себя.
- Где Алеф?
- Не было его… не было его здесь.
- А с кем вы пришли?
- С Мордой.
- Кто это такой?
- Не… знаю, - Черный вопросительно подымает бровь, нажимает большим пальцем. Кочевник вздрагивает и повторяет громче, - не знаю я! Он пришел… с оружием он пришел. Алеф сказал – мой человек, будет «сынком».
- Морда вас сюда привел?
- Да.
- Сам привел или Алеф сказал?
- Сам.
Черный кивает, словно соглашается с чем-то, встает, глядя на бандита сверху вниз.
- И где Морда?
- Сдох. Твои его сразу на въезде положили.
- А оружие когда привезли?
Кочевник сплевывает на песок. Слюна красная от крови, он чуть язык не прокусил, когда Черный рану задел. Потом смотрит вверх: не на Черного – на небо, на все еще голубое прекрасное небо весенней пустыни. Потом отвечает.
- Давно. Больше месяца точно.
- Один раз привозили или несколько?
- Один.
Черный снова кивает и отходит. Рагон внимательно слушавший их разговор, тоже кивает кому-то из своих людей, и тот перерезает бандиту глотку. Второй пленник вздрагивает, молча смотрит на агонию своего подельника. Если люди Черного оставят его на милость поселенцев – такой смерти впору позавидовать.
- Похоже, Алеф и собственной бандой не управляет.
- Похоже.
Люди Черного уже потрошат трупы бандитов и байки. Помимо оружия у них наверняка должны быть и консервы, и кислород, и вода, и «травка». Да и сами байки представляют немалую ценность. Те из поселенцев, что остались живы, стоят, сбившись в группку, и, похоже, не знают, стоит им радоваться или ожидать чего похуже.
Черный вскидывает руку, привлекая внимание, и люди поворачиваются к нему, как одно существо.
- Оружие мы забираем. Кислород, вода и байки пополам.
Когда шум, вызванный заявлением Черного, стихает, Рагон тихо спрашивает:
- А не слишком? Пополам-то? Сколько их осталось?
- Не слишком. Им не только дойди надо, но и заплатить за себя на лежке.
Рагон хмыкает, дар определенно кажется ему слишком щедрым. Но потом он смотрит на оружие, вспоминает, как дрались кочевники – как кочевники, ножами и чанкерами, стрелять умели только трое, и больше не спорит.
Пусть учатся, мать их. Стрелять и защищать себя. Ну и помогать им, если понадобится.


Тина Тагель работает инженером-энергетиком больше двадцати лет. Она участвовала в трех Звездных Экспедициях, организованных Разведывательной Комиссией при Межгалактической Академии Наук, она четыре года работала на Короне – уникальной системе белой звезды и двух красных гигантов, она строила первое Кольцо – искусственную псевдосолнечную оболочку, окружающую звездную систему. Она удостоена звания почетного корреспондента трех академий разных планет. Она написала более тридцати научных трудов, она преподавала в Высшей Школе Плазмы.
Она два года работает на планете Скарр – заброшенной захудалой колонии, без всяких перспектив и малейшей возможности вырваться из цепких лап проклятого концерна.
Как так получилось? Банальная история. Самая обыкновенная история, интересная лишь подробностями дьявольской сделки и длиной цепочки мелких предательств, приведших к предательству самому последнему – предательству самого себя, собственной души. И то, что причина предательства казалась важной, и даже была таковой – ничего не меняет. Наверное, на самом деле душа покидает человека не тогда, когда он подписывает договор, а когда он продает самого себя.
Она продалась. Тогда, под угрозой обвинения в саботаже и гибели строителей спутника-солнца, она согласилась работать на… на людей, которые назвались обтекаемо и отстраненно – заинтересованные. Они не слишком ее беспокоили, и некоторое время Тина считала, что ей повезло. Со временем она поняла, что никакого «спасения» конечно, не было, а была банальная вербовочная акция, в результате которой она согласилась работать на людей, организовавших и саботаж, и гибель группы. Понимание этого помочь Тине уже не могло, а попытка отказаться от сотрудничества привела к шантажу: имея на руках десятилетнюю дочь, трудно противостоять угрозам. Когда «заинтересованные» люди предложили Тине кое-что изменить в результатах тестирования связки искусственных солнц, строительство которых финансировало правительство Гарды, она почувствовала что-то вроде облегчения. Когда ее участие в подтасовке данных было раскрыто, имя дискредитировано, а сама Тина была «сослана» на Скарр, облегчение переросло в злорадное удовлетворение. Ее хозяевам не к чему было придраться: свой долг по отношению к ним она выполнила и не виновата в том, что ее больше нельзя использовать в Больших Играх.
Кто бы мог подумать, что и здесь, на бросовой планете, в колонии неудачников ей тоже найдут применение.
- Доброй ночи.
- Доброй ночи.
Не более чем обмен вежливыми уколами: Ольга Риста подразумевает под доброй ночью двухчасовой сексмарафон с кем-нибудь из своих многочисленных любовников и искренне презирает высокоученую дуру, «которая такая же неудачница, как и все, но даже не трахается». Тина Тагель желает ей доброй ночи от всей души. Наверное, в первый раз в жизни.
Написать программу самоблокировки энергетического экрана для специалиста не составляет труда. Также не составляет труда загрузить ее во время очередной рутинной проверки систем защиты: присутствие надоедливого и глупого как пробка СБ-шника этому не мешает. Активировать программу, передав условную фразу – рутинный отчет-сверку – и того проще.
Что действительно трудно – встать с этого стула. Дойти до ванной. Не смотреть на себя в зеркало. Лечь спать.
Тина спит всю ночь. Во сне она все время разговаривает с дочерью. Нет, не оправдывается и не объясняет: какое дело девчонке, у которой появился первый мальчик, до того, что происходит на Богом забытой планете в одном из Богом забытых Куполов? Они говорят совсем о другом: о мальчиках – у Тины тоже когда-то был первый мальчик. О платье, которое девочка видела на выставке: «это чудо что такое, ма», о низких баллах за математику, которая ей не дается, хоть убей. О позапрошлогодней поездке на курорт с горячими источниками, и о том, что очень хочется еще раз туда съездить. О будущем выпускном бале, до которого еще так далеко, о паровом катере, который они собирают на школьном полигоне, и том, что она тоже хочет байк, даром, что боится на нем ездить. Много о чем. Хватает на всю ночь.
Утром она встанет и отправится в отдел. Сотрудники отметят ее рассеянность и задумчивость. Но после обеда придет отчет о состоянии щитов на «замороженном» Пятом Куполе, и Тина, как всегда, весьма саркастично высмеет небрежно сделанный доклад и отправит Витека обратно: перемеривать и переоценивать. А вечером, как всегда, уйдет позже всех.
Она не оставит записок, объяснений или писем. Среди вещей тоже ничего не будет обнаружено. Ее хозяевам и так все будет понятно, а перед другими у нее никогда не будет оправданий. И все же, блокируя навигатор и вручную направляя катер вниз, прямо в жерло вулкана, Тина испытывает что-то вроде гордости.
Она все-таки сумела уйти.


Келли скучно. Вторую неделю он лежит, упершись взглядом в потолок – это когда в себя приходит и глаза открыть может. Потолок серый, в затейливых трещинах, со следами сырости, гари и сведенной плесени. Плесень здесь, кстати, растет весьма активно, и некоторые ее виды очень опасны. Различить не всегда удается: коричнево-красная глубокая язва на руке ухаживающего за ним парня как раз и есть результат не вовремя замеченной «зеленки». Дрянь похожа на обычную серую плесень, только солнца ни хрена не боится и приживается на человеческом теле за не фиг делать. Мутация, наверное, а может и специальная разработка.
Амойская наука умеет много гитик.
В бытность свою студентом некоего высшего учебного заведения Келли одно время увлекался бактериологией и ее значением в развитии цивилизации. Помнится, рефераты на эту тему писал и после окончания курса следил за новыми статьями. Большинство из них он полагал откровенно пропагандистскими, эксплуатирующими обывательский страх перед наукой, но кое-какие сведения считал полезными и могущими пригодиться в будущем. Ну что ж, люди, как известно, предполагают, а вот располагают ими совсем другие существа.
Валяясь в просторной, даже уютной землянке автоклавовского «сынка», того самого, что приходил с вестью в лагерь Черного, Келли мысленно рассчитывает методики выведения и запуска в производство штамма плесени, способного прижиться в организме млекопитающего и необратимо изменить его. Прикидывать, сколько и чего нужно изменить в цепочках ДНК, и какова длительность жизненного цикла – занятие увлекательное, но нелегкое: по прошествии стольких лет знания по биологии оскудели. Да и сотрясение мозга расчеты не облегчает. Возможно, поэтому результаты получаются удовлетворительные. Или неутешительные, смотря с чьей точки зрения рассматривать.
Можно такой штамм создать и запустить в амойских лабораториях, и распылить над пустыней – можно. А года через полтора собрать трупы. Впрочем, можно и не собирать, кому они тут мешают. Из чего, как ни странно, следует вывод парадоксальный: не имеет амойская наука, которая умеет много гитик, никакого отношения к болячке. Если бы имела, по пустыне, в лучшем случае, бродили бы только рагоны.
«Сынок» втискивается в землянку, держа в одной руке контейнер с бурдой, а в другой – армейский перевязочный пакет. Каждый раз, когда он входит, Келли кажется, что парень или застрянет наподобие легендарного плюшевого медведя, или проломит собой стенки. Большой дядя, очень большой, наверняка имеет не только монгрельские корни.

URL
2013-09-28 в 14:37 

/винни-пух/
Дядя осторожно распрямляется. Потолок здесь высокий, рассчитан на его рост, но привычка пригибаться заставляет «сынка» двигаться аккуратно и в собственном доме. Что совсем не лишнее, учитывая, сколько места занимает больной.
Это он. Келли, в смысле.
Еще на такыре Тихий перевязал его и вколол обезболивающее. Последнее, честно говоря, было лишним: от большой кровопотери Келли сразу же отрубился и не приходил в себя. Когда его довезли до Серых Камней, он был так плох, что местный врачеватель только руками развел и посоветовал не тратить на полутруп лекарства. Автоклав на рекомендации внимания не обратил и велел выхаживать раненого, как родную маму. Какая из себя была родная мама «сынка», Келли не представлял, но с сыновней любовью у парня был порядок. Келли полагал, что немалую долю в его спасение внес именно Гант.
Ромик прострелил ему плечо и грудь. Три пули прошли навылет в непосредственной близости от сердца, четвертая застряла, пятая задела голову, сняв кусок скальпа. Лекарь пулю вытащил, плечо и голову зашил, выразился в том смысле, что труп он починил, а живой воды у него нету, и отправился к другим раненым. Колоть препараты и перевязывать дохлую крысу пришлось Ганту.
Спустя два дня Келли открыл глаза и понял, что все еще жив. А через день мог уже разговаривать и порывался вставать. Гант бережно укладывал помощника Черного обратно в постель и гудел обиженным густым басом.
Рана заживала вполне успешно, трехразовое питание и вынужденное безделье весьма этому способствовали, и если бы не страшная скука, Келли наслаждался бы отдыхом, как курортом. Был он пару раз на Десте, на берегу тамошнего фиолетового океана: валялся на солнышке, лениво болтался на волнах, пил, курил и трахал местных красоток. Увы, с последним в пустыне туго, а пить местный аналог самогона – себе дороже. Нежный и все еще инопланетный желудок Келли возиться с самопальным спиртным отказывался.
- Садись есть.
Келли осторожно сел, опираясь на правую руку, прислонился к стене. Гант разложил на одеяле контейнеры, словно блюда в ресторане, и стал смотреть, как Келли ест. В чем прикол, Келли так до сих пор и не понял.
- Как торговля?
Вопрос, заменяющий в поселениях выражение вежливого и участливого внимания. Так же, для выражения ответной вежливости, собеседник должен немного помолчать, потом пожаловаться на недостатки и трудности, потом возблагодарить Песчаную Деву, и только потом может начать нормальный диалог. Ритуал забавляет Келли в той мере, в какой его забавляли традиции аборигенов, но важность его он вполне осознает и умеет использовать в своих целях.
С Черным можно было разговаривать без предварительных реверансов. И обойтись одним предложением или парой многозначительным хмыканий. Или вообще промолчать – он все равно понимал.
- Нормально. Абра с утра пришла – малая, завтра же назад и пойдет. Вчерашняя абра уже дальше двинула. Они до Реки идут.
До Реки и не дальше – это хорошо, это безопасно. Значит не по душу Черного, значит, не ошибся дарт, и на вторую экспедицию силенок у Сталлера не хватило.
- Опять вот караван пришел, Жард ведет, знаешь его?
Келли кивает, заедая кивок бурдой. Жарда он знает. Осторожный мужик, не рисковый, водит только до северных станций. Гант продолжает.
- Ничего так товару привез. Кремень, «торву». Кореш мой уже значит, накупил, говорил, что хорошие транки привезли и против болячек тоже хорошие.
Келли опять кивает: против болячек – это препараты противоаллергенного действия. В пустыне штука востребованная и ценимая.
- Хорошо значит, затоварился, - одобряет Келли.
- Ну да, - соглашается Гант и тут же старается умалить результаты выгодной сделки, - ничего. Хотя и взяли с него много, да. Могли и уступить.
- Ага. Счас прям. Жард дальше Замков не пойдет. Кому он там торву скидывать будет? Большие «бугры» аж на той стороне сидят, а Жард ходить туда опасается.
Гант какое-то время молчит, сосредоточенно наблюдая за мелькающей в руке Келли ложкой, и медленно, глубокомысленно говорит:
- Не-а. Жард Автоклаву сказал, что идет до гор, до самой Перевалки. Еще проводника просил до озы, а там, мол, другого наймет.
Келли на секунду замирает, кивает самому себе и спрашивает, не переставая глотать бурду. Вкус ее он внезапно перестал чувствовать, но доесть это не помешает – силы ему понадобятся.
- Говоришь, до Перевалки?
- Ну да.
- Ты слышал сам? Или Такни настучал?
Хоть Келли и лежит третью неделю и носа на улицу не показывает, однако знакомцев успел завести много и разных. В том числе и Такни – разбитного и шустрого воришку, обладающего поразительной способностью подслушивать и подглядывать. Но, правда, при этом страдающего избытком фантазии.
- Не-а, - отрицательно крутит головой Гант, - сам слышал. Я ж с утра у «бугра» был и там все и слышал. Автоклав тоже вроде как удивился.
- А не спросил, чего это Жарда понесло на восток?
- Нет. Не спрашивал. Это Жард все время спрашивал: проводник же нужен. И дальше, кто бы повел. Он и спрашивал, кто бы мог довести, где найти опытного человечка.
- Ага. Человечка значит. А Автоклав чего?
- А Автоклав сам здесь давно живет, никого не знает. Почем ему знать, кто там может вести.
- А здесь, что ли, некому?
- Так кому? Охотник вчера ушел, я ж тебе говорил, другого каравана после Черного уже две недели не было.
- Ну, я, например.
Гант с удивлением смотрит на тощего, изжелта-бледного Келли – краше в гроб кладут, пожимает плечами.
- Ты больной еще. Дохлый совсем, куда ты там идти можешь?
- Так Автоклав и не сказал?
- Нет, не сказал, - Гант молчит несколько минут, пока Келли не заканчивает есть. Забирает контейнер, вскрывает пакет, потом неожиданно говорит:
- А если ты сейчас попробуешь дойти до Жарда и сказать, что ты поведешь, то ничего у тебя не выйдет. Черный велел о тебе хорошо заботиться.
Келли крутит головой так, что волосы разлетаются.
- Ну что ты, Гант, и в мыслях не имел.
Гант кивает, раскладывает пластыри и пропитанные вонючим гелем ленты, аккуратно готовит антисептический раствор. Келли наблюдает за выверенными плавными движениями великана-монгрела и раздумывает: зачем Жарду понадобилось переться на другой край пустыни? В жизни он никогда не доходил тракт до конца. Зачем ему Черный?

Пустыня – тварь живая. Вчера ты проходил по твердому глинистому такыру, насвистывая песенку и в ус не дуя, а сегодня ползешь по свеженанесенному песку, взывая к совести Песчаной Девы и поминая рагонов. Вчера ночью тебя ждала с распростертыми объятиями оза – сегодня ты обнаруживаешь на ее месте сожженные развалины и десяток выпотрошенных трупов. Вчера ты уверенно следовал между пологими линиями дюн, решив сократить путь до колодца, а сегодняшняя буря превратила твой путь в песчаную могилу, и ты один, и не знаешь в какую сторону двинуться.
Но иногда… иногда сегодня бывает лучше, чем вчера.
Вернувшись из спасательной экспедиции и порадовав караван пополнением оружейного запаса, Черный двинулся дальше по тракту, приняв решение не заходить на безымянную лежку. Наоборот, караван, отдохнувший за день безделья, бодро двигался почти всю ночь, и остановился только на четыре часа почти перед рассветом. Черный не знает и не может знать, преследует ли их кто-нибудь, следит ли за ними, но предпочитает рассчитывать на худший вариант. Поэтому караван двигается в режиме непривычном и останавливается в местах неожиданных.
Следующий день не принес ничего нового и ничем не разрешил сомнения Черного. Караван двигался десять часов, отдыхал два, а затем еще четыре часа они шли, не пытаясь оспорить приказ дарта. На ночь Черный свернул в неприметную узкую долину, полузанесенную песком, и отошел от тракта больше чем на две мили. Если кому-то из караванщиков предосторожности показались чрезмерными, то Черному об этом узнать не довелось. Впрочем, большинству караванщиков не удалось узнать и о другим мерах предосторожности: следующие за ними кочевники тщательно разровняли песок перед входом в долину.
В памяти Черного долина оставалась наполовину обваленным руслом бывшей реки – глина, множество осколков, песок и останки стенок русла надежно закрывают ее от взглядов сторонних наблюдателей. Удобное, надежное место, как для схрона, так и для засады. И, повернув за пологий песчаный холм, именно это он и рассчитывал увидеть.
А вместо этого Черный увидел море цветов.
Вся площадь бывшего русла, от стены до стены, от того места, где он остановился, до каменистого обвала, перегораживающего русло, была заполнена тюльпанами. Красные, розовые, желтые, лиловые, одноцветные и с лепестками, окантованными бледно-сиреневой дымкой, с чашечками такого глубокого желтого цвета, который только и позволяет понять красоту эпитета «золотой», они тянулись вверх, дрожали на тонких зеленых стеблях без листьев, блестели влажной нежностью и пахли так, как, наверное, должен пахнуть рай. От их красоты кружилась голова, от беззащитности сводило сердце, и Черный, остановившись на краю сказочной поляны, восхищенно охнул и замер, зачарованный. В спину уперся Тихий, Сиггел застыл рядом, кто-то еще позади сдавленно охнул и закричал следующим, чтобы те притормозили и не толпились.
Тихий присел на корточки, сдернул перчатку, осторожно, боязливо провел рукой по самым кончикам треугольных плотных лепестков, покачал головой.
- Господи, и бывает же такое.
Черный вздохнул всей грудью, понял что улыбается – от уха до уха, как десятилетний малышонок, и тоже присел перед цветами.
- Да, бывает и такое.
- Это чудо.
- Ага.
Сиггел встрепенулся и простонал:
- Юпитер, как со-он! Может, я чего обкурился? Эй, парни, идите сюда. Да осторожней, сукины дети, под ноги гляди!

URL
2013-09-28 в 14:39 

/винни-пух/
- …договоренность соблюдена, но сам знаешь: слово Кудесника недорого стоит. Человечек мой пока молчит, но… в общем, поставил я там пару камер, посмотрим, что выйдет.
Сталлер кивает. Чутью Неймана он верит, как своему, а может, и больше. Своего помощника он знает давно, в преданности его уверен на все сто: лет пять назад выкупил того на аукционе сомнительным «живым» товаром, проще говоря – снял с крючка у одного из тогдашних воротил Черного рынка. Воротилу позже, не без помощи того же Неймана, «съел» и не подавился, а Нейман с того времени стал его ближайшим помощником и доверенным лицом.
Чутье Сталлера, не менее острое, чем у Неймана, подсказывает, что через пару лет придется избавиться и от него. Слишком много тот о нем знает, о слишком важных и слишком опасных вещах осведомлен. Захочет независимости, или не дай Юпитер, попробует продать на сторону информацию – важные и осведомленные люди, но куда выше рангом, от самого Сталлера и костей не оставят. Но пока чутье молчит, и Сталлер по-прежнему доверяет своему помощнику.
- Вернулся Дик с орбиты: грузы доставлены. Ждут отмашки.
Вопросительный взгляд помощника Сталлер игнорирует, и тот продолжает:
- Карик отправился на Побережье, пока новостей нет. С Базы тоже ничего. Но с Черной Слюды вернулась абра, и купец их говорит, что со Слюды Черный пошел с кочевниками. И утверждает, что это – люди Красного Рагона, и вроде как сам Рагон с ними идет.
Теперь Нейман сам избегает взгляда босса, стараясь ничем не выдать своего недовольства. Именно Нейман подсказал идею использовать мелких дилеров наркотиков для обеспечения связи через Церес. Именно Нейману принадлежала идея транспортировки оружия через заброшенные геологические станции. Именно Нейман нашел первых «сотрудников» среди жителей Старого Города и организовал первую сеть агентуры. Практически вся работа с пустыней: люди, оружие, вербовка – все идет через него, и все контролируется его людьми.
Кроме Черного. Как только этот паршивый охотник появился на горизонте, как только произошло первое столкновение, босс взял дело под свой контроль и принимал решения единолично. Нейману оставалась только роль наблюдателя. Даже исполнение части приказов стало проходить мимо него.
Таких вещей бывший наркобарон Картели, бывший хозяин трех спутников планеты Центра – настоящего сосредоточия рынка наркотиков в южном секторе – бывший, черт возьми, раб семьи Рангори, не спустил бы никому. Сталлеру тоже не спустит. Просто пока у него нет таких сил, чтобы бороться со своим хозяином. В отличие от многочисленных других помощников Сталлера, Нейман знает, какие люди, и не люди, если уж говорить точно, стоят за спиной его босса.
Сталлер кивает с непроницаемым выражением лица, и Нейман продолжает доклад. Ничего неожиданного доклад не содержит, и Сталлер, дав указание придержать часть груза на орбите, прежде чем завершать сделку с местным дилером, вежливо выпроваживает помощника. О караване Черного, о неожиданном участии кочевников он предпочитает раздумывать в одиночестве.
Если бы Сталлер хоть немного был склонен к мистике, он бы подумал, что Черного прислала на его голову сама Песчаная Дева. Он не сомневается, что некоторые из жителей пустыни именно так и думают. Сплетни и слухи, бродящие по Старому Городу, истории, рассказываемые на границе о Том, кто слышит Песчаную Деву, то влияние, которым пользуется охотник в пустыне: сколько не делай скидку на склонность людей к выдумке и преувеличениям, факт оставался фактом – Черный оставался самой загадочной фигурой. Более того, Сталлер вынужден признать, что неверно оценил значимость этой фигуры и величину ее влияния. Связаться с кочевниками, даже после прошлогодних событий, мало кто бы отважился: сотрудничать с кочевниками, не с остатками племени, а с полноценным и хорошо вооруженным отрядом, равноценно самоубийству. Но, похоже, Черный сумел найти с ними общий язык.
Кочевники, старинное дальнобойное оружие, эти дикие слухи по Побережью о сигнальных огнях и помощи – ведь бред же полный! Сталлер изучил все возможные данные и о пустыне, и о ее жителях, чтобы увериться в полной невозможности создать мало-мальски быстро реагирующую систему в условиях такого огромного пространства. Без устойчивой связи, при отсутствии средств передвижения, в условиях постоянной взаимной вражды – все это превращало идею об объединении пустынников в какое-то общество в фарс, в утопию. Зато предоставляло массу возможностей в манипулировании отдельными поселениями и племенами кочевников в своих целях. Так, и только так можно было создать подобие власти в пустыне. Так на что надеется чертов дарт? Что он пытается сделать? Кто ему покровительствует?
Последний вопрос так занимает Сталлера, что вместо того, чтобы сразу отдать нужный приказ, он откладывает решение до самого вечера, раз за разом взвешивая свое положение: какие люди могут быть заинтересованы и примут участие, какие окажут сопротивление, какие капиталы и в каком случае он может использовать, как сильно может рассчитывать на своего покровителя, на людей, стоящих за его спиной. С какой стороны не посмотри – его позиции безупречны, его силы и возможности по сравнению с дартом не сопоставимы, Черный обречен. Так почему он испытывает сомнения? Почему медлит?
Он знает почему: это инстинкт, неуловимое интуитивное чутье старого монгрела. Это оно зудит и толкает локтем в бок: все не так, все не так, как ты представляешь. Сила есть, оружие есть, деньги есть, люди за тобой есть, но опасность, которая тебе грозит, которая может помешать твоим планам, совсем другая. Она остается где-то там, за рамками здравого смысла, ее нельзя увидеть, просчитать, указать пальцем. Она проявится только в последний момент. И тогда победа будет зависеть от того, кто этот последний момент просечет первым.
Уже ночью Сталлер делает один единственный звонок. Человек, с которым он говорит, отвечает двумя словами и сразу отключается. Человек знает, что делать, и будет действовать максимально быстро и эффективно. А Сталлеру опять остается ждать.
Муторное занятие.


На рассвете тюльпаны кажутся одинаковыми: темными плотными бутонами на стройных тонких ножках. На скалах вокруг – розовый нежный свет, небо над головой цвета сизого шелка, а в низине застряла ночь, и цветы тонут в светло-лиловых сумерках.
Он неуверенно касается свернутых лепестков, боится, что его прикосновение как-то повредит цветок. Его руки, пальцы, слишком грубые, чтобы по-настоящему ощутить нежность цветка, и тогда он наклоняется сильнее и касается тюльпана щекой. Да, очень нежный, прохладный, мягкий и упругий. А когда выпрямляется – видит блонди.
Тот сидит почти в центре цветочной поляны, в той заковыристой позе, которую он не раз наблюдал пять лет назад. Вообще он такой, каким Черный помнит его в пустыне: похудевший, усталый, но с блестящими глазами и чем-то таким внутри – живым, настоящим – что заставляло его верить в победу, верить, что они дойдут. Тогда Черному все время казалось, что если рассмотреть блонди внимательнее, поговорить, то можно увидеть, где это живое. А что будет потом – уже неважно.
Сейчас блонди такой же, только одет прилично и волосы в порядке: тяжелая, светлая волна до самой земли, а глаза в сумерках кажутся черными, как у него самого. Блонди тоже его рассматривает, потом наклоняет голову, предлагая подойти.
Черный прослеживает взглядом все расстояние до блонди, сплошной цветочный ковер, гладит грубыми, нечувствительными пальцами тюльпан и отрицательно качает головой.
- Не-а. Я все передавлю.
Блонди иронично выгибает бровь. Движение такое знакомое, такое родное, что Черный не удерживается и откровенно улыбается. Похоже, его веселье раздражает блонди, тот слабо хмурится и вот-вот должен сказать: «Не капризничай, пет». Почему-то блонди молчит, и Черный вдруг ощущает себя невероятно счастливым. Совершенно свободным и совершенно счастливым.
Когда он просыпается, то все еще смеется. И чувствует себя совершенно счастливым. Небо над головой – как сизый шелк, а воздух пропитан ароматом цветов и чист, как вода из источника. Черный думает, что даже во сне, даже мысленно, он никогда не произносит имя блонди, и неприкосновенность этого имени почему-то кажется счастливой приметой. Но что может измениться из-за одного имени?
И он шепотом, одними губами произносит имя блонди. И действительно, ничего не меняется.

Тракт пуст.
Бывают случаи, когда караван двигается несколько дней подряд и никого не встречает. Например, когда это первый караван этого года, и нет смысла малым группам выходить на дороги – торговля еще не восстановлена. Или когда налетает большая буря: не обычный буран, а несколько дней сильного, порывистого ветра с ураганами и ливневыми дождями – тогда даже кочевники стараются прибиться к какой-нибудь лежке или стать лагерем. Еще тракт пуст перед приходом Северного ветра, хотя Черный знавал одно исключение.
Но сейчас весна, скоротечная, яркая, как улыбка солнца, весна. Караваны снаряжаются чуть ли не каждую неделю, между базами уже вовсю шныряют охотники и «сынки» местных «бугров», обитатели лежек и поселений группами и поодиночке выходят в пустыню за добычей в виде редких сланцев, соли, выходов пород, рагонов, крысюков, мумифицированных трупов, останков горнорудной и геологической техники, роботов и прочего, и прочего. За несколько сотен лет разработки и попыток освоения пустыня поглотила такое количество отходов жизнедеятельности человеческой цивилизации, что вышеперечисленного «богатства» хватит еще на пару сотен лет. И если мелкая техника или ее останки используются в большинстве своем на месте, то мумии, пластинки содержащих немагнитное железо пород и даже рагоны являются статьей экспорта. Просто удивительно, как падки гости самого высокотехнологичного города галактики на местные знахарские зелья и порошки.

URL
2013-09-28 в 14:40 

/винни-пух/
Сейчас весна: в озах трубчатые стволы древнего мутировавшего папоротника покрыты зелеными узорчатыми листьями, вода подымается в каменных колодцах почти до уровня земли, в спрятанных в скалах низинах цветут тюльпаны, на несколько дней превращая сухую вечно голодную землю в рай. И в озы приезжают свадьбы – пышные, со многими гостями, или скромные, состоящие только из жениха и невесты, и нежные весенние ночи оглашаются стонами и шепотом, вечными и неизменными во все времена.
Сейчас весна: самое время для любви, для работы, для поиска, для пути. Так почему тракт пуст? Что происходит?
Байки кочевников Красного Рагона начинают выходить из строя, несколько человек уже едут по двое, и недалеко то время, когда кочевникам, так или иначе, понадобится обновить транспортный парк. Понимает это не только Черный. От кочевников и так старались держаться подальше, а теперь и подавно сохраняют дистанцию. По ночам между ближайшими спящими охотником и кочевником шагов десять, не меньше. Черный проходит их, морщась от досады, но делать нечего: многолетнее противостояние между кочевыми и оседлыми обитателями пустыни за пару недель не исчезнет.
- Слышь, Рагон, - тихо говорит он, усаживаясь на корточки над валяющимся рядом с байком предводителем кочевников, - надо поговорить с кем-нибудь.
- Угу, - кивает тот, философски рассматривая звездное шелковое небо над головой, - только сначала поймаем. Этого кого-нибудь.
Черный хмыкает, вытаскивает сигареты, предлагая одну Рагону. Оба закуривают, по привычке тщательно прикрывая огонек рукой.
- Стремаешься? – спрашивает Рагон. Без насмешки, какая уж тут насмешка. Черный задумчиво кивает:
- Уж больно тихо. Жди беды.
- Да, спокойно, как на жальнике. Даже рагонов нет.
Это, конечно, преувеличение, не далее как вчера Вин наткнулся на двух тварей мало не с байк размером. Убивать их не стали, но шугнуть пришлось: твари оказались упрямыми и раздраженными. Весна – она для всех весна.
- Помнишь, на лежке перед Железным Камнем твой человек сказал, что те четверо были своими: охотник и трое торгашей с ним? Шли на Белую Базу? Ну и где они?
Рагон пожимает плечами.
- Да мало ли? Могли перед нами пройти, могли разделиться: охотник ушел дальше, а те трое потопали обратно по тракту. Тогда мы их и не увидели, они позади были.
- Могли, - кивает Черный. Вполне правдоподобное объяснение. А могли и не вернуться. Могли остаться на Базе в качестве… трофеев.
- Втроем, или если дальше один охотник пошел, могли и срезать, могли предыдущий караван догнать, - продолжает рассуждать Рагон, и Черный снова кивает.
- Могли.
И предыдущий караван им догнать было бы нелегко, даже если он заходил на Белую Базу. Они тоже задержались на Железном Камне, и двигаются они в обычном темпе, загонять людей Черный смысла не видит.
- Стремаешься, - констатирует Рагон и усаживается, опираясь спиной о байк. Объяснять ему тоже ничего не надо: тракт пуст, это он и так собственными глазами видит. Но и вокруг никого нет. Его удальцы, гоняющие по пескам, так никого за все время и не обнаружили: ни охотника, ни пустынника, ни своего брата кочевника. А это уж совсем странное дело, если кочевые вдруг перестали на караваны нападать. А если вспомнить, что у некоторых кочевых теперь оружия немеряно, так совсем уж странное дело.
- Что ты сделать хочешь? – Рагону понятно, что Черный не поболтать перед сном пришел, а с каким-то делом. Только непонятно, почему ночью.
- Сгонять надо в одно место, с одним человечком потолковать.
- Ну, так в чем дело? Скажи куда, мы быстро.
Черный слабо улыбается, качает головой.
- Нет. Человечек этот ни с кем, кроме меня, говорить не будет, пусть ты хоть Песчаная Дева. Мне самому нужно ехать.
- Ага, - глубокомысленно изрекает Рагон, прикидывая, сколько заряда осталось на его батареях, и не придется ли снимать с другой машины.
- И ехать надо мне одному.
- Чего? - от удивления Рагон говорит намного громче, чем до этого. Ближайший кочевник приподымает голову, сонно оглядываясь. Рагон машет ему рукой, и тот снова укладывается на песок.
- Ты, что сдурел? - экспрессивно шепчет Рагон, наклонившись к Черному, - оставить караван? Сейчас? А если ты там где-нибудь угробишься, что тогда?
- Не угроблюсь, - спокойно произносит Черный, - не тот расклад.
- Один не поедешь, - категорично изрекает Рагон, - я поеду. Возьми Вуда, еще пару ребят и…
- Нет. Целая группа привлечет внимание намного большее, чем один человек.
- Ты… блядь… ты сдурел!
Черный помалкивает, слушая экспрессивную ругань Рагона, только глазами блестит. И Рагон, повспоминав всех существующих и несуществующих родственников спятившего дарта и всласть изругавшись, понимает, что Черный решения не изменит. Выражение лица у него не такое, чтобы можно было его словами с места сдвинуть: сидит довольный и улыбается, как крысюк после мяса.
Рагон прав. Не дело дарту покидать караван, да еще и во время войны, но дело легендарного Черного найти разгадку и привести людей к цели. И то, что разгадку надо искать самому, как в «добрые старые времена», для Черного… ну как свежее мясо для крысюка.
Он справится. Он сделает все как должно.
- Ты останешься, потому что ты знаешь весь расклад. Вуд знает только о договоре, и с кочевниками дела почти не имел. Ни с твоими, ни с другими парнями. Тихий тоже останется, потому что все контакты в Городе и Соленом Побережье завязаны на нем, а Келли Юпитер знает когда появится. И если что случится, вы трое знаете, что делать дальше.
- Иди на хрен, Черный! В Юпитерову жопу, понял? Случится – не случится, а ты возьмешь двоих моих ребят, и умолкни в тряпочку!
Черному становится смешно: рассерженный и обескураженный Рагон, воинственно потряхивающий рыжими усами и косичками – зрелище сногсшибательное. Он не удерживается от улыбки, даже хихикать начинает. Рагон еще сильнее пушит усы, матерится и в избытке чувств прикладывает кулаком по корпусу байка. Машина обиженно гудит, и кочевник, давеча уже просыпавшийся, снова встревоженно подымает голову.
Теперь Черный успокаивающе машет рукой и поближе подвигается к собеседнику.
- Не кипешуй. Втроем вы справитесь при самом дурном раскладе. Главное – дотащить караван до Четвертого Колодца. Там ждет Белка со своими приспособлениями, а дальше уже дело Тихого и Келли.
- Ага, конечно. А всем остальным я расскажу сказочку о том, что Черный ушел к Песчаной Деве и теперь я говорю его устами. Да меня и слушать никто не будет. И Вуда слушать не будут. Блядь, Черный, ты не врубаешься, что ли? Они пойдут только за тобой.
Черный кивает терпеливо: в этой части возражений Рагон, безусловно, прав. Очень многое – контакты, люди, обещания – завязано на нем самом, на его личности, на его словах. Но, безусловно и другое: все то время, которое понадобилось Черному, чтобы превратиться из охотника в дарта, в Голос Побережья, все это время он действовал не один. У него были свои люди и этих «своих» людей, так или иначе, знает каждый его контакт: каждый фискал, каждый купец, каждый «бугор», каждый вождь кочевников или продажный армейский. Знают и те люди, с которыми заключено соглашение о взаимопомощи. Знают и те, которые почитают Черного за врага.
Черный считает, что его команда справится.
- За моими людьми тоже пойдут. Может не все, может не без обещаний или доказательств, но пойдут обязательно, - Черный вдруг улыбается, как старик, печально и горько, и говорит, - у них просто нет выбора. Или идти за кем-то, кто хочет сохранить пустыню, или остаться на месте и погибнуть.
Он снова улыбается, немного не так горько, встает, говорит так, словно отвечает своим мыслям:
- Идет война, Рагон.

Тихий в отличие от Рагона никаких возражений не приводит и в правильности решения Черного сомнений не выказывает: мимолетно скользит взглядом по лицу дарта, наполовину скрытого маской, кивает и утыкается взглядом куда-то в горизонт. Черный улыбается про себя и поворачивается к Рагону:
- Постарайтесь держаться вместе. Я вернусь через неделю, возможно полторы. Тихий знает маршрут.
Рагон с недоумением смотрит на дарта, оглядывается, словно желая убедиться в том, что тракт никуда не делся, потом снова смотрит на Черного.
- Какого черта?
- Хочу проверить еще одну загадку.
Загадка, собственно, все та же – отгадки разные, а сама загадка большая и одним ответом не решается. В голове Черного картина одного важного большого ответа складывается из мелких, не связанных друг с другом фрагментов: из «ничейного» шпика Никласа и всевидящего ока спутников, которые, как он знает, никогда не оставляли пустыню своим вниманием; из отсутствия кочевников на тракте и прогулки неизвестных торговцев к Белой базе; из согласия Автоклава присмотреть за Келли и пары строчек, второпях напечатанных на допотопном наладоннике; из тихого неумолимого шепота песка и содержания двух контейнеров, привьюченных к байку. Все эти фрагменты следовали друг за другом, никак не связанные, он крутил их мысленно, так и эдак, прикладывал друг к другу и, когда головоломка не складывалась – оставлял на потом, а когда складывалась – пробовал на прочность и точность, и складывал заново, если догадка утрачивала смысл при другом положении вещей. Не то чтобы ему это нравится, это складывание головоломок, он предпочитает действия, но он точно знает: время действия наступает тогда, когда цель и путь к ней становятся единым целым, ясным и прозрачным, как вода в озах. И пока это время не настало.

URL
2013-09-28 в 14:41 

/винни-пух/
Байк натужно гудит, выбрасывая воздух с долей песка, всхлипы сопел и едва слышное при остановках скрипение при поворотах руля обещают скорую и окончательную остановку. Весна идет на убыль: по вечерам ветер взвихривает мелкую поземку на песчаных склонах, утреннее небо уже не столь упоительно-чистое, день становится все жарче, и обходиться без маски даже на короткое время привалов вся тяжелее. Скоро лето.
Черный подымает голову вверх, улыбается синему, немного побледневшему небу над головой. Он щурится, как если бы ехал без маски и очков, просто так, и мог смотреть на небо без надоевших стекол. Он готов заорать от восторга, как делал всегда, когда гонял байки, хоть в пустыне, хоть в Городе. Он, машина и ветер – это и есть свобода.
Он соскучился по этому, соскучился гораздо больше, чем думал. И Черный думает, что хотел бы снова идти по пескам, или мчаться на байке через ущелья и перевалы Южных Гор, или брести сквозь каменные нагромождения Железной Долины – одному, и чтобы только ветер и небо над головой. И может быть, чтобы где-то там, далеко, среди других людей, кто-то ждал его, или хотя бы помнил о нем. И тогда он не просто шел бы куда-то, а шел к кому-то. Но место, где мог быть такой человек, осталось далеко позади, и время, когда такое могло бы случиться, давно истекло.
Черный думает, что это все весна. Ну а как же, даже рагоны, вон, бегают через всю пустыню, а он же человек, его весна тоже тревожит.
Солнце только склоняется к закату, когда Черный останавливает байк и готовится к ночевке. Тихо напевая про себя песенку, в основном состоящую из «трам-там-там», готовит нехитрую снедь, и наевшись, неторопливо, в смак, закуривает. Ложиться он не спешит, разглядывая курящиеся, оранжевые в закатном пламени вершины дюн и ожидая начала первого свежего ветра. Хотя, конечно, это еще не свежий ветер, а так – проба сил.
Сначала по вершинам легко-легко скользит ветер: глинистые склоны лишь чуть сильнее блестят, а с песчаных холмов в воздух поднимается пыль – алая и блестящая в лучах солнца. Затем ветер усиливается, и с вершин начинают скатываться мелкие песчаные ручейки. Их становится все больше и больше, с песком скатываются мелкие глиняные осколки, похожие на куски цветного льда, по ложбинам двигается поземка и наступает момент, когда кажется, что весь песок вокруг ожил. Льется, кружится, покрывается мелкой кружевной рябью, как вода, и поет. То есть сначала он шепчет, а потом – поет.
Это момент, которого ждет Черный. Как это называется и почему происходит только в первый достаточно сильный ветер весной – он не знает. Но пески поют: тонкими тягучими голосами, пронзительно-тоскливыми, иногда низкими, пугающими, иногда – чистыми, как источник. Звуки перекликаются между собой, сливаются в одно, и распадаются, и льются, как льется песок под ветром.
Эта удивительная музыка живет недолго: стоит ветру достигнуть силы настоящей бури, и голоса стихнут, превратятся в обычный вой и рев воздуха. Но пока она звучит, Черному кажется, что более удивительного и красивого места на Амой просто не существует.

Караван идет целый день, как и полагается нормальному каравану поздней весной: между идущими дистанция в несколько футов, у последнего за плечами торчит рогатина с цветной тряпкой: предосторожность для хорошей погоды вроде бы и лишняя, но Черный требует ее соблюдать, а значит, требование будет выполнено, идет ли сам дарт с караваном, или куда-то отлучился по служебной надобности. Из чего как раз следует, что караван идет необычный, и дарт у каравана тоже особенный.
Караван идет целый день без остановок. Тихий даже полчаса не выделил: ели на ходу сухой паек, а отливать бегали по мере надобности. Причем отливающего сопровождал последний идущий, который с тряпкой, так что через какое-то время предосторожность перестала казаться излишней: подозрительное отсутствие мелких стычек с кочевниками, и вообще кочевников, тревожит всех караванщиков. И то, что с тракта к вечеру караван сошел и направился по неглубокой долине на север, ни у кого не вызвало вопросов. Наверное, еще и потому, что на повороте в долину сидел верхом на байке Красный Рагон и во всеуслышание доложил Тихому, что место чистое.
О том, что место за последнюю неделю вряд ли использовалось для засады, он тоже доложил. Тихий помрачнел, но только головой кивнул. Черный как в воду глядел: нет бандюков паршивых, и не было. Если бы кто-нибудь месяц тому назад сказал бы, что он, Тихий, будет счастлив, если на его караван нападут кочевники – посмеялся бы. А вот поди ж ты, и такое случается.
Жизнь умеет много… всякого. Куда больше, чем наука.
Лагерь готовится к буре: кочевники накрывают оставшиеся машины нанопеной, используя байки под стену убежища, остальные роют ямы, желательно поближе к глинистым склонам. Дарт еще утром перед отъездом предупредил, а сейчас самый последний новичок и тот увидел бы, что идет сильный ветер. Дюны курятся, песок шевелится – до самого горизонта, и если смотреть сверху, то кажется, что плывешь на корабле, а перед тобой океан, и нет ему ни конца, ни края. Тихому это зрелище нравится, он простаивает на вершине холма лишние минут пять, чтобы посмотреть, как это красиво. Океан: желтый, оранжевый, красный океан, движется и движется, течет и течет.
Тихий, неожиданно для самого себя, усаживается на задницу, на подол вытертого до белого сияния охотничьего плаща, и, отталкиваясь ногами и локтями, съезжает вниз. Вместе с ним съезжает куча песка, и он тратит минуту на то, чтобы отплеваться и стряхнуть хотя бы часть песка и пыли, но это все равно не портит ему удовольствия. Там, где он раньше жил, океан замерзал зимой. Полосы берегового льда могли протянуться на несколько фарлонгов, и если скатиться с засыпанного снегом пологого склона, можно было нестись по льду несколько минут. Их вечно ругали за опасную забаву, да когда ж ребятню останавливали выпоротые задницы?
Отряхнувшись, Тихий огибает холм, чтобы вернуться в лагерь, и останавливается, услышав чей-то диалог:
- Ни фига не понимаешь, парень. Дарт до Песчаной Девы подался.
- Куда?
- До Песчаной Девы. Потолковать.
Судя по молчанию, собеседник склонного к мистицизму караванщика несколько опешил. Тихий решает дослушать и замирает на месте.
- Прям вот так и пошел.
- Зачем же? На байке поехал.
Тихий узнает голос спрашивающего, как и голос «сказочника» – Лукас, большой любитель помолоть языком – и вслушивается еще внимательней, стараясь запомнить даже интонацию.
- Ага. Я видел, что на байке. Свиданка, значит, у дарта.
Предположение близко к истине. Тихий морщится, соображая, как бы вмешаться в беседу, но при этом не вызвать никаких подозрений у любопытного «ничейного шпиона». С другой стороны, Лукас – калач тертый, и тому, кто решит довериться его словам, можно только посочувствовать.
- Дурень ты, хоть и городской. Разве же к Песчаной Деве на свиданку ездят? К ней кланяться ездят, да молить об удаче. И если она к человеку хорошо относится, то удачу даст, а то и больше.
- Больше удачи? Луну с неба, что ли? Или может звездный корабль, чтоб не по пескам топать?
Лукас медлит с ответом, и Тихий почти воочию видит снисходительное, насмешливое выражение лица караванщика, с каким старые, опытные вояки и бродяги разговаривают со своими развесившими уши слушателями в кабаках. И выманивают из них бесплатную выпивку и еду.
- Дорогу Дева может дать. Дорогу, дурень. А корабль… надо будет дарту корабль, значит и корабль будет.
- Ага. И еда с неба.
«Манна небесная», автоматически отмечает про себя Тихий и вмешиваться в беседу окончательно отказывается. Пусть спрашивает, чем больше спросит, тем понятней будет, где искать ответ.
- Сказки мне рассказываешь, как малолетке какой. Я что, по-твоему, если из города, то всякой чуши верить буду? Что я, вообще без мозгов? Да плевал я на вашу Песчаную Деву и на то, что она там кому обещает. Не знаешь, куда рванул дарт – так и скажи. А то, блин, Дева, пески, корабли… еще скажи, что он назад на берег двинул за помощью, и сейчас из Старого Города его войска пойдут.
Тихий опять напрягается, но Лукас оправдывает его чаяния.
- Кому сказки, а кому и чистая правда. Это тебе не город, парень. Это пустыня. Пески на тысячи миль. Это такое место, по которому ты сегодня идешь, завтра ползешь, а послезавтра они тебя сожрут, и следа не останется. И увидеть здесь можно много чего, чего и самому страшному врагу не пожелаешь, и самому близкому другу тоже. Ты вон, такой блин умный, чего дальше с Черным двинулся, а? Чего назад не побежал? А потому что знаешь: кто пойдет с Черным, тот и выиграет.
Никлас не отвечает, а Тихий осторожно пятится назад, чтобы обогнуть дюну с другой стороны и вернуться в лагерь незамеченным. Лукас прав: «шпион» выбрал Черного, раз идет с караваном. Но вот из кого он выбирал?

URL
2013-09-28 в 14:42 

/винни-пух/
Байк натужно гудит, выбрасывая воздух с долей песка, всхлипы сопел и едва слышное при остановках скрипение при поворотах руля обещают скорую и окончательную остановку. Весна идет на убыль: по вечерам ветер взвихривает мелкую поземку на песчаных склонах, утреннее небо уже не столь упоительно-чистое, день становится все жарче, и обходиться без маски даже на короткое время привалов вся тяжелее. Скоро лето.
Черный подымает голову вверх, улыбается синему, немного побледневшему небу над головой. Он щурится, как если бы ехал без маски и очков, просто так, и мог смотреть на небо без надоевших стекол. Он готов заорать от восторга, как делал всегда, когда гонял байки, хоть в пустыне, хоть в Городе. Он, машина и ветер – это и есть свобода.
Он соскучился по этому, соскучился гораздо больше, чем думал. И Черный думает, что хотел бы снова идти по пескам, или мчаться на байке через ущелья и перевалы Южных Гор, или брести сквозь каменные нагромождения Железной Долины – одному, и чтобы только ветер и небо над головой. И может быть, чтобы где-то там, далеко, среди других людей, кто-то ждал его, или хотя бы помнил о нем. И тогда он не просто шел бы куда-то, а шел к кому-то. Но место, где мог быть такой человек, осталось далеко позади, и время, когда такое могло бы случиться, давно истекло.
Черный думает, что это все весна. Ну а как же, даже рагоны, вон, бегают через всю пустыню, а он же человек, его весна тоже тревожит.
Солнце только склоняется к закату, когда Черный останавливает байк и готовится к ночевке. Тихо напевая про себя песенку, в основном состоящую из «трам-там-там», готовит нехитрую снедь, и наевшись, неторопливо, в смак, закуривает. Ложиться он не спешит, разглядывая курящиеся, оранжевые в закатном пламени вершины дюн и ожидая начала первого свежего ветра. Хотя, конечно, это еще не свежий ветер, а так – проба сил.
Сначала по вершинам легко-легко скользит ветер: глинистые склоны лишь чуть сильнее блестят, а с песчаных холмов в воздух поднимается пыль – алая и блестящая в лучах солнца. Затем ветер усиливается, и с вершин начинают скатываться мелкие песчаные ручейки. Их становится все больше и больше, с песком скатываются мелкие глиняные осколки, похожие на куски цветного льда, по ложбинам двигается поземка и наступает момент, когда кажется, что весь песок вокруг ожил. Льется, кружится, покрывается мелкой кружевной рябью, как вода, и поет. То есть сначала он шепчет, а потом – поет.
Это момент, которого ждет Черный. Как это называется и почему происходит только в первый достаточно сильный ветер весной – он не знает. Но пески поют: тонкими тягучими голосами, пронзительно-тоскливыми, иногда низкими, пугающими, иногда – чистыми, как источник. Звуки перекликаются между собой, сливаются в одно, и распадаются, и льются, как льется песок под ветром.
Эта удивительная музыка живет недолго: стоит ветру достигнуть силы настоящей бури, и голоса стихнут, превратятся в обычный вой и рев воздуха. Но пока она звучит, Черному кажется, что более удивительного и красивого места на Амой просто не существует.

Караван идет целый день, как и полагается нормальному каравану поздней весной: между идущими дистанция в несколько футов, у последнего за плечами торчит рогатина с цветной тряпкой: предосторожность для хорошей погоды вроде бы и лишняя, но Черный требует ее соблюдать, а значит, требование будет выполнено, идет ли сам дарт с караваном, или куда-то отлучился по служебной надобности. Из чего как раз следует, что караван идет необычный, и дарт у каравана тоже особенный.
Караван идет целый день без остановок. Тихий даже полчаса не выделил: ели на ходу сухой паек, а отливать бегали по мере надобности. Причем отливающего сопровождал последний идущий, который с тряпкой, так что через какое-то время предосторожность перестала казаться излишней: подозрительное отсутствие мелких стычек с кочевниками, и вообще кочевников, тревожит всех караванщиков. И то, что с тракта к вечеру караван сошел и направился по неглубокой долине на север, ни у кого не вызвало вопросов. Наверное, еще и потому, что на повороте в долину сидел верхом на байке Красный Рагон и во всеуслышание доложил Тихому, что место чистое.
О том, что место за последнюю неделю вряд ли использовалось для засады, он тоже доложил. Тихий помрачнел, но только головой кивнул. Черный как в воду глядел: нет бандюков паршивых, и не было. Если бы кто-нибудь месяц тому назад сказал бы, что он, Тихий, будет счастлив, если на его караван нападут кочевники – посмеялся бы. А вот поди ж ты, и такое случается.
Жизнь умеет много… всякого. Куда больше, чем наука.
Лагерь готовится к буре: кочевники накрывают оставшиеся машины нанопеной, используя байки под стену убежища, остальные роют ямы, желательно поближе к глинистым склонам. Дарт еще утром перед отъездом предупредил, а сейчас самый последний новичок и тот увидел бы, что идет сильный ветер. Дюны курятся, песок шевелится – до самого горизонта, и если смотреть сверху, то кажется, что плывешь на корабле, а перед тобой океан, и нет ему ни конца, ни края. Тихому это зрелище нравится, он простаивает на вершине холма лишние минут пять, чтобы посмотреть, как это красиво. Океан: желтый, оранжевый, красный океан, движется и движется, течет и течет.
Тихий, неожиданно для самого себя, усаживается на задницу, на подол вытертого до белого сияния охотничьего плаща, и, отталкиваясь ногами и локтями, съезжает вниз. Вместе с ним съезжает куча песка, и он тратит минуту на то, чтобы отплеваться и стряхнуть хотя бы часть песка и пыли, но это все равно не портит ему удовольствия. Там, где он раньше жил, океан замерзал зимой. Полосы берегового льда могли протянуться на несколько фарлонгов, и если скатиться с засыпанного снегом пологого склона, можно было нестись по льду несколько минут. Их вечно ругали за опасную забаву, да когда ж ребятню останавливали выпоротые задницы?
Отряхнувшись, Тихий огибает холм, чтобы вернуться в лагерь, и останавливается, услышав чей-то диалог:
- Ни фига не понимаешь, парень. Дарт до Песчаной Девы подался.
- Куда?
- До Песчаной Девы. Потолковать.
Судя по молчанию, собеседник склонного к мистицизму караванщика несколько опешил. Тихий решает дослушать и замирает на месте.
- Прям вот так и пошел.
- Зачем же? На байке поехал.
Тихий узнает голос спрашивающего, как и голос «сказочника» – Лукас, большой любитель помолоть языком – и вслушивается еще внимательней, стараясь запомнить даже интонацию.
- Ага. Я видел, что на байке. Свиданка, значит, у дарта.
Предположение близко к истине. Тихий морщится, соображая, как бы вмешаться в беседу, но при этом не вызвать никаких подозрений у любопытного «ничейного шпиона». С другой стороны, Лукас – калач тертый, и тому, кто решит довериться его словам, можно только посочувствовать.
- Дурень ты, хоть и городской. Разве же к Песчаной Деве на свиданку ездят? К ней кланяться ездят, да молить об удаче. И если она к человеку хорошо относится, то удачу даст, а то и больше.
- Больше удачи? Луну с неба, что ли? Или может звездный корабль, чтоб не по пескам топать?
Лукас медлит с ответом, и Тихий почти воочию видит снисходительное, насмешливое выражение лица караванщика, с каким старые, опытные вояки и бродяги разговаривают со своими развесившими уши слушателями в кабаках. И выманивают из них бесплатную выпивку и еду.
- Дорогу Дева может дать. Дорогу, дурень. А корабль… надо будет дарту корабль, значит и корабль будет.
- Ага. И еда с неба.
«Манна небесная», автоматически отмечает про себя Тихий и вмешиваться в беседу окончательно отказывается. Пусть спрашивает, чем больше спросит, тем понятней будет, где искать ответ.
- Сказки мне рассказываешь, как малолетке какой. Я что, по-твоему, если из города, то всякой чуши верить буду? Что я, вообще без мозгов? Да плевал я на вашу Песчаную Деву и на то, что она там кому обещает. Не знаешь, куда рванул дарт – так и скажи. А то, блин, Дева, пески, корабли… еще скажи, что он назад на берег двинул за помощью, и сейчас из Старого Города его войска пойдут.
Тихий опять напрягается, но Лукас оправдывает его чаяния.
- Кому сказки, а кому и чистая правда. Это тебе не город, парень. Это пустыня. Пески на тысячи миль. Это такое место, по которому ты сегодня идешь, завтра ползешь, а послезавтра они тебя сожрут, и следа не останется. И увидеть здесь можно много чего, чего и самому страшному врагу не пожелаешь, и самому близкому другу тоже. Ты вон, такой блин умный, чего дальше с Черным двинулся, а? Чего назад не побежал? А потому что знаешь: кто пойдет с Черным, тот и выиграет.
Никлас не отвечает, а Тихий осторожно пятится назад, чтобы обогнуть дюну с другой стороны и вернуться в лагерь незамеченным. Лукас прав: «шпион» выбрал Черного, раз идет с караваном. Но вот из кого он выбирал?

URL
2013-09-28 в 14:42 

/винни-пух/
К середине ночи ветер стихает, и Черный просыпается. Чем еще удобен байк, так это тем, что из него получается отличное убежище. Жаль, что до сих пор никто не озаботился нуждами пустынников и не создал байки, которым песок не страшен. Выбравшись из-под нанопены, Черный с минуту любуется чистым ночным небом, утыканным стеклянными гвоздиками звезд, и начинает собираться. Ехать еще далеко, рассиживаться нечего.
Воздух отчаянно холоден, хоть лето и близко, но по ночам температура не выше 7-8 градусов. Черный, не жалея, тратит время на то, чтобы разогреть на спиртовке консервы и выпить горячей воды, и только потом отправляется. Байк заводится не сразу, двигатель чихает и кашляет, но, в конце концов, машина двигается с места. Черный прикидывает, какова вероятность того, что у Пифийского Оракула найдется лишний или вообще какой-либо байк, полагает, что вполне может найтись, и решает не беспокоиться раньше времени.
Вообще называть его надо было как-то не так. Черный не помнил точно, какое имя носила та одурманенная каким-то газом женщина, которая слыла прорицательницей, какое-то похожее, но другое. Да и пророчествовать местный оракул был не мастак. Зато владел одной необыкновенно ценной вещью, перед которой стоимость хрустального или даже бериллиевого гадательного шара непоправимо меркла.
- Живи, Черный.
- Живи, Крон. Как дела?
- Цветами не пахнут.
- А кредитами?
- Только если ты привезешь.
- А зачем? Солить их, что ли будешь?
- Не-а. Разложу на матрасе, буду потом всем говорить, что в кредитах купаюсь.
Черный фыркает. Крон здесь навроде «сынка» и телохранителя при «бугре», хотя с первого взгляда и не скажешь: худой, жилистый, разве что высокий как для монгрела. Да и лицо у него – обветренное, выдубленное, как у настоящего пустынника, слишком живое и сообразительное. Последнее впечатление верное: в ремонте оборудования он участвует наравне со своим боссом. Роль телохранителей исполняют другие обитатели лежки. Можно сказать – все остальные обитатели.
- Транки привез? И антифаги обещал в прошлый раз.
- Привез, - Черный стаскивает контейнер с байка и тянется за вторым, - биофильтры и оптика во втором.
- Ага, - Крон помогает Черному разгружаться. Кроме лекарств Черный привез «лишний» кислород, доставшийся после разгрома банды в Железных Камнях. Пара подошедших аборигенов тут же начинают потрошить и рассортировывать содержимое контейнеров, и Черный мысленно хвалит себя за предусмотрительность: шесть штук гранат, которые он намерен презентовать Пифийскому Оракулу, спрятаны в его поясе. И хотя нет пока никаких оснований подозревать кого-то из людей Жанги в предательстве, лишняя предосторожность не помешает.
- Там он, - Крон машет в сторону центральной хибары поселения, имеющей вид подозрительно-красочный и экзотический. Черный кивает, вполне равнодушно, и спокойно, не торопясь, направляется к жилищу оракула.
Дверной проем украшенного заковыристыми рисунками и кусками слюды сооружения подпирает плечом «часовой». Или может, младший жрец. Черный подает условный знак, бросает в протянутую ладонь черный керамический диск, плоский, гладкий, без всяких видимых узоров, тот кивает и провожает Черного вглубь, где за расшитыми цветными нитками кожаными коврами и металлическими наборными лентами скрыто основное сооружение – старый, укрепленный дот. Набирает код на простеньком сканере, дверь отодвигается и Черный ныряет в низкий дверной проем, останавливается на середине комнаты и улыбается так широко и искренне, как можно улыбаться только лучшему другу.
- Живи, Алек.
- Иди на хрен, Дарк!

Никто в точности не знает, с чего началась эра радиофикации песков: то ли какой-то ушлый охотник обнаружил где-то в ущельях останки разбитой мобильной радиостанции, то ли проштрафившийся гражданин оказался не только криминальной, но инженерно-одаренной личностью и сам создал первый приемник – хроника пустыни умалчивает, и вряд ли это когда-нибудь станет известным. В любом случае, первичный продукт устойчиво улавливал спутниковые передачи и быстро пал жертвой алчности «бугров» восточных поселений. Добросовестный донос одного из конкурентов достиг ушей сообразительного СБ-шника, и поселение возле станции Кольца было полностью уничтожено, а лежки вырезаны в обе стороны до самых Южных Гор.
Позднее приемники стали появляться на Соленом Побережье, но хорошо усвоившие урок тамошние общины старались о такого рода приобретениях не распространятся и денег на них особо не делать: записывали новости, развлекательные передачи и продавали на одноразовых бумажных носителях. Скрыть местное происхождение записей не составляло особого труда: ни Старый Город, ни Побережье не являлись районами спутниковой трансляции – передачи можно было ловить только при удачном стечении обстоятельств. Перехваченные армейские переговоры или спутниковые передачи вообще никакой практической пользы не представляли: высокий уровень защищенности превращал информацию в сумму нечитабельных фрагментов кода. Вероятность же того, что в пустыне окажется нужное для взлома кодов высококлассное, дорогое и довольно нежное оборудование, а также не менее высококлассный, не менее дорогой, а главное – исчезнувший из-под пристального внимания Юпитер программист, приближалась к нулю.
Человек, которого Черный назвал Алеком, вряд ли мог бы добавить к вышесказанному что-нибудь. Сам Черный, если бы отличался склонностью к философствованию или простой болтливости, мог бы указать на многочисленные исключения в этом правиле малых вероятностей. Но Черный предпочитал действовать, и именно это спасло жизнь Алека полтора года назад, что само по себе тоже было событием маловероятным и даже невозможным. Именно это привело Алека сюда, в глубину пустыни, где он занимается делом самым невероятным и невозможным за всю его не обделенную событиями жизнь. И это же качество заставляет его предполагать и дальнейшие изменения в судьбе, как своей, так и всех остальных, кто имел счастье связаться с Черным.
- Давненько тебя не было, - Алек потягивается, выгибая спину и хрустя суставами, смотрит с улыбкой, блестя ярко-красными, как у крысюка, глазами, - что там в мире деется?
- А то ты не знаешь, - фыркает Черный, усаживаясь на попавшийся под ноги ящик из-под аккумулятора. Здесь их полно: стоят на полках, на полу, один, разрядившийся, валяется на матрасе. Видимо, идея, с которой Алек носился в прошлый его приезд: привезти и смонтировать нормальный магнитный генератор, была все-таки отвергнута. Правильно, слишком заметно, даже на фоне пустынных аномалий.
- Знаю, - кивает Алек, отворачиваясь, чтобы набрать строчку кода на одном из ноутов. Их тут тоже полно: три на столе, два на полу, соединены проводами через какие-то неведомого предназначения модули. На мониторах остальных ноутов строчки тоже появляются, правда другие, на двух блоки цифр с ужасающей скоростью заполняют экраны. Алек удовлетворенно хмыкает и поворачивается к Черному.
- Знаю. Видел с метео твою эпическую битву.
Черный удивленно выгибает бровь, и Алек пояснят:
- Ну понятно, что не буквально. Снял «следы», реконструировал, оцифровал – смотреть нельзя, но понять можно, - наклонив голову и внимательно посмотрев на Черного, Алек добавляет, - пока в дело не идут электромагнитные или ядерные заряды, тебя никто не засечет.
Черный хмыкает, говорит непонятно:
- Кыш.
Алек смеется, показывая красивые искусственные зубы, но отсмеявшись, принимает серьезный вид.
- Ладно, Дарк. Давай скину, что есть. Дела, я тебе доложу, хреновые.

-…я сначала никак врубиться не мог. Весна же, караваны идут, охотники шляются, за зиму только в нашем районе пять обнажений. Приходи и бери. И в смысле приходят, берут, за неделю две ходки было, тут недалеко, четыре лиги на юго-запад, там, где русло было, немагнитные породы вышли. То есть, как бы все в порядке. Да и ко мне стали заходить, и не хрен так многозначительно улыбаться, я за байки кредитов не беру. Хошь верь, хошь не верь. А этой весной ходят чаще. Караван, конечно, не завернет, далековато, а мелкие абры, свои, что только между поселениями – запросто. Один раз свадьба приходила с Зеленой Озы, ага, не лень людям песок топтать, не лень. Это только всякие безверные, типа тебя, не верят в мои выдающиеся способности.
Черный уже ржет в голос, не стесняясь и не обращая внимания на демонстративно-угрожающий взгляд хозяина. Способности у Алека, конечно, выдающиеся, чего греха тратить, но находят свое применение в несколько иной области. Звание Пифийского Оракула он заслуживает не за ярко-алые глаза и некоторую склонность к театральным эффектам.
Если спросить охотника о воде, о дороге, о кислороде или озах, то получишь ответ – взвешенный и четкий. Потому что это те вещи, от которых зависит выживание. Если спросить кочевника о байках, воде, кислороде и караванах, тоже получишь ответ – взвешенный и четкий. И если спросить «бугра» в Старом Городе о товаре, партиях, караванах и охотниках, то тоже можно получить ответ. Но, правда, в этом случае придется предъявить убедительные доводы в правомочности своего любопытства. Но если спросить охотника, или кочевника, или поселенца, или купца о Песчаной Деве, или Господине Ветре, или Голосах песков, то услышишь множество странных, страшных и удивительных историй. И, наверное, самое удивительное, что многие из этих историй – правда, они происходили и происходят, и какой бы ни была их настоящая причина, люди верят в то, что это была Песчаная Дева, или Голоса песков, или Варджа, услышавший зов погибших в песках. Верят и носят с собой куски металлов и костей рагонов, причудливо переплетенных цветными нитками, верят и ставят в угол комнаты выбеленные временем глиняные чашки, полные песка, верят и гадают на костях рагона, удачным ли будет путь каравана.
Черный этого не понимает. Он видит свою дорогу, он сам несет свой груз и слова, кому бы они не принадлежали, не могут забрать у него этого. Этого – достаточно.

URL
2013-09-28 в 14:43 

/винни-пух/
Когда он привез Алека, все еще невменяемого, подыхающего от ломки, Жадену, «бугру» Файритхи – района, составляющего почти четверть Старого Города, включающего древний, но все еще действующий малый порт, четыре узкоколейки и малую взлетную площадку, вполне пригодную для старта орбитальных катеров – последний был в недоумении. Едва стоящий на ногах наркоман, террорист в недавнем, буквально трехнедельной давности прошлом, да еще и каринезец с точки зрения оборотистого, прекрасно разбирающегося в людях монгрела не представлял никакой ценности. От того, чтобы немедленно выбросить за порог дома никчемного инопланетянина, его удержало лишь слово Черного и полная партия медикаментов, которую тот оставил в залог. Через три месяца Жаден убедился в правильности своего решения. А еще через полгода сделал Черному, тогда уже Голосу Побережья, предложение, в результате которого здесь, в семи переходах от тракта появилось поселение, где обитал Пифийский Оракул.
Черный уверен, что это должно называться как-то иначе. Но информационной сети в пустыне нет, выяснить негде, да и, в конце концов, не суть важно. Само по себе прикрытие казалось Черному странным, неправдоподобным, но Жаден, отлично знающий цену суевериям как горожан, так и пустынников, убедил его в правильности выбора. И оказался совершенно прав: уже со следующим караваном пришли слухи о то ли шамане, то ли Говорящем с Песчаной Девой, который может предсказывать будущее и оберегать в дороге. И с тех пор слухи только множились. И что, с точки зрения Черного, было самым удивительным: никому и в голову не приходило интересоваться такими странными культовыми сооружениями, какими изобиловало поселение.
От спутниковых антенн решительно отказались и Алек, и Крон – техник-строитель сооружения. Несмотря на постоянный ветер, пришлось сделать выбор в пользу паутинных, и располагать многочисленные сети между картонными хибарами поселка. Для маскировки некоторые сети несли декоративную функцию и щедро украшались цветными ленточками и бусинами. Перед приближением бури антенны снимались, и немедленно водружались обратно, как только позволяла сила ветра. Работа на станции не утихала ни на минуту.
Конечно, велась запись и открытых развлекательных каналов. И закрытых тоже – талант Алека позволял справиться с простыми кодировками городских каналов. Записи регулярно переправлялись в Старый Город, успешно продавались и создавали вторую стену защиты. Что может быть естественнее и привычнее, чем успешное коммерческое предприятие? Жаден уже дважды сталкивался с бандой Добрыни, занимающегося, в основном, снабжением развлекательными программами жителей пограничных районов, и увидевшего в деятельности «бугра» попытку захватить чужую территорию. Для троих знающих истинную подоплеку дела это лишь послужило подтверждением правильности принятого решения.
- Так вот. Последние два месяца я наблюдаю чуть ли не массовую миграцию. Караваны, абры, свадьбы и так далее – это все понятно. Но! Во-первых, появились четыре новые лежки. Народ там потихоньку обновляется, но количество сильно не изменяется. Что-то их там держит. Места посмотри. Как я понимаю, ничего интересного как пункты обитания они не представляют. Во всяком случае, абры туда не заходят.
Черный наклоняется над плоским экраном самого большого ноута. Масштаб карты на нем все равно слишком мал, и Алек пальцами выводит очередность заинтересовавших его участков в крупном масштабе. Получается не слишком внятно, но Черному больше и не надо. Не то чтобы лежки располагались в совсем уже неподходящих районах, нет: относительная близость к климатическим станциям давала возможность практически обходиться без респираторов, не слишком большая удаленность от тракта, а в случае с двумя лежками – от оз, где вода держалась почти круглый год, тоже не давала повода занести новые поселения в разряд бесперспективных. И, собственно, близость, пусть и относительная, к тракту, намекала на возможное происхождение населения лежек. И случись это два года назад, Черный только бы плечами пожал: кочевники не живут долго на одном месте. Им для выживания нужны машины, чтобы нападать и чтобы убегать. И кочевники не живут крупными кланами, максимум: тридцать-тридцать пять человек. Иначе клан теряет мобильность и сам становится легкой добычей для более удачливых «охотников». Но эти два года прошли, и все изменилось.
Если эти лежки соорудили кочевники, если кто-то еще кроме Красного Рагона собирает под свою руку остатки кочевых кланов, если этот кто-то дает им оружие и достаточно силен, чтобы удерживать их в узде, достаточно силен, чтобы приказывать – тогда понятно, почему вот уже два месяца никто не слышит о нападениях на караваны. Понятно, почему их собственный караван до сих пор не столкнулся ни с одним из охотников за чужой водой. Но почему так мало свободных охотников, малых абр, да просто поселенцев?
- … а теперь смотри еще, - карта снова плывет по экрану, Черный с некоторым трудом узнает крупно нанесенные метки – лежки и два поселения на юг от «Вояджер», - так вот отсюда люди ушли. Останавливаться так останавливаются, но в основном население перебралось сюда, - он тыкает пальцем в Слюдяной Колодец, - по моим подсчетам, там сейчас около двухсот человек.
Алек возбужденно взмахивает рукой, глаза у него сверкают почище рубинов.
- И еще. Собрать всю эту кучу народу с лежек – дело одной недели. Ты понимаешь, да? Понимаешь?

Ночью они выбираются наружу. После отфильтрованного спертого воздуха «святилища» ночная прохлада кажется освежающей и бодрящей. Потерявшая свою сестру Серебряная луна заливает селение голубоватым сиянием, осколки глины на дорожках блестят, как стекло. Ветер слаб: шевелит волосы на непокрытой голове и тихо, тоскливо гудит в протянутых между хибарами струнах антенн. Слаб ветер – господин пустыни, но уже не утихает с приходом ночи. Весна заканчивается.
Они сидят на пороге «святилища», смотрят в ночное небо, по очереди прикладываясь к фляжке. Стаут – редкая вещь в пустыне, ее обитатели предпочитают самогонку. Но Алек крепкий алкоголь не переносит, и когда обитель Пифийского Оракула посещают связные босса, у него появляется подходящая выпивка. Которой он ни с кем не делится.
- Дарк.
- Мм?
- О чем ты мечтаешь?
- Хмм… о мире во всем мире?
- Чего?
- …шутка.
- А без шуток?
Черный молчит. Он думает, что его байк может не пережить возвращения на тракт, очень уж изношен. А значит, он правильно сделал, что указал больший срок для возвращения, чем предполагал вначале. Он думает, что если с машиной все будет хорошо, то его возвращение будет сюрпризом в некотором роде, и чертовски интересно, для кого и какого рода сюрпризом оно станет. Еще Черный думает, что его караван очень скоро перестанет быть караваном, даже скорее, чем он себе представлял, и что об этом надо сказать его людям. Они сражались вместе с ним, они дрались честно, и они не хотят стать вечными рабами танагурского прихвостня. Но готовы ли они стать бойцами? Бросить все: товар, имущество, надежду на возвращение, забыть о том, зачем пришли в пустыню, и стать воинами?
Черный хотел бы спросить об этом.
- Хей?
- Не знаю.
Алек с удивлением смотрит на него, его глаза в темноте светятся красным – зрелище жутковатое. Смотрит с минуту, не меньше, потом глубокомысленно хмыкает, подымает банку со стаутом таким движением, как будто с кем-то чокается, и изрекает:
- Мечтать надо. От мечты жизнь становится лучше.
- Ты напился, - констатирует Черный.
- Не-а. Я навеселе.
- Немного тебе надо для навеселе.
- Немного, - не обижается Алек, - поэтому у меня хорошее настроение бывает намного чаще, чем у тебя. А ты хлещешь самогонку, и тебе хрен помогает.
Черный фыркает, отбирает банку у Алека, делает большой глоток. Сладкое искусственное вино не приносит никакого удовольствия – это просто символ. Нечто, что было общим для него и Алека, и еще для кое-кого, о ком он ничего не знает.
- Мне нельзя. У меня работа ответственная.
Алек подпирает щеку рукой, задумчиво говорит:
- А я вот мечтаю улететь отсюда.
Черный никак не реагирует на заявление, хотя в устах нелегального эмигранта оно звучит довольно странно. Но Черный понимает: вряд ли Алек мечтал смыться со своей родины для того, чтобы застрять на Амой. Хотя… кто его знает.
- Я мечтаю улететь отсюда на другую планету. Но чтобы там никого не было. В смысле, до этого никого не было. Знаешь, начало колонизации, первые поселенцы и все такое. И чтобы прибывшие сами решали, что и как им делать. Чтобы не было тех, кто им приказывает, тех, кто стоит с оружием в руках и указывает, что делать. Чтобы вообще это были новые люди на новой земле. Понимаешь?
Алек запрокидывает голову, смотрит куда-то в небо, поэтому он не может видеть, как Черный медленно кивает головой, соглашаясь. Да, он понимает.

- …ничего интересного. Через месяц на Третьем Полигоне будут испытывать каких-то новых роботов. Если ты к тому времени туда доберешься, имей в виду. Через три недели полномасштабные испытания новой эскадрильи – юг-юг. Вне обитаемой зоны марш-бросков и маневров с участием малой техники пока не предвидится.
Черный думает, что у работы Алека есть один существенный, но неустранимый недостаток: в случае неожиданных изменений Пифийский Оракул, в отличие от настоящего, предупредить не успеет.
- …на Северную прибудет геологическая партия – обычная стажировка, про бурение во всяком случае никто ничего не говорит. Да и что там искать? Вымерших динозавров, что ли? Или алмазные копи.
Черный недоверчиво выгибает бровь: алмазы он видел, вернее, бриллианты, но о копях слышит впервые.
- Ну-у… место такое, где алмазы растут.
Недоумение на лице Черного вообще выглядит забавно, и Алек решает повеселиться.
- Алмазы растут парами. Мужские вместе с женскими. В одном месте. Когда становятся достаточно большими, путем концентрации эманаций образуют детские алмазы – они меньше в размерах и не такой чистой воды. Дорогая штука, чтоб ты знал.
- Ага, - понятливо кивает Черный, - а когда детские алмазы вырастают, они, наверное, отделяются и идут заключать брачный контракт в соседнюю копь.
Оба ржут, как ненормальные. До всхлипываний и слез, до того момента, когда почти забывают о войне.

URL
2013-09-28 в 14:44 

/винни-пух/
- …а еще «гости Оракула», мои, то есть, жаловались, что байки подорожали. За вшивый подержанный байк с разгонником требуют не менее двадцати литров кислорода, и то хрен достанешь. Так что, допустим, у меня приезжие только один раз были, та свадьба, что с Зеленой Озы, а все остальные посетители изволили дойти собственными ножками.
Черный невразумительно хмыкает: интересно. А на Черной Слюде, где караванщики продавали машины, цена оставалась неизменной.
- На батареи, аккумуляторы и запчасти, соответственно, тоже. А вот на что цена не увеличилась, так это на процессоры, на платы и на софты. Интересно, правда?
Интересно: означает, что у того, кто решил организовать собственный транспортный парк, есть специалисты, умеющие менять и программировать нежные кибернетические части.
- А еще более интересно то, что после миграции на новообразованные лежки цена на кислород, воду и продукты не подскочила. Смекаешь?
Алек с торжеством смотрит на Черного, явно гордясь своей ролью эксперта по экономическим вопросам и эффективностью роли Пифийского Оракула, к появлению на свет которого приложил немало усилий. Шаман, колдун, священник – все эти культовые фигуры, прежде всего, выполняли роль сборщика информации, и расчет на аналогичную функцию Оракула полностью оправдал себя. Собственно говоря, Алек склоняется к мысли, что эта последняя роль более важная по сравнению с расшифровкой спутниковых передач. Что им могут дать данные об армейских маневрах? Да ничего, по сути. А вот колебания цен, при правильном их рассмотрении, предоставят куда более ценный материал для анализа.
Черный трет лицо обеими ладонями неожиданно усталым жестом, шумно выдыхает. Допустим, людям, живущим в лежках поблизости «Вояджера», не нужен дополнительный кислород, но вода и еда им нужны в соответствующем количестве. И даже если продажные амойские маркитантки в состоянии изыскать нужное количество – общий спад торговли после прошлогодней военной компании создал определенного рода трудности со сбытом – то уступать в цене они вряд ли согласятся. Тогда кто платит?
Ответ очевиден. Так просто, оказывается.
- Он там себе армию прикармливает. Я как подумаю, сколько надо кредитов вкатать в это дело, мне тошно становится. Кормить, поить, байки покупать, развлекать, блин…
- Снабжать оружием, боеприпасами, аптечками.
- Черт, Дарк. Это настоящая война. Я, знаешь, все думал, что обойдется. Ну в конце концов, кому нужна пустыня? Ни воды, ни воздуха, ни сокровищ. И армейцы кругом. И в прошлом году эти армейцы укатали под песок кучу народу. И после всего этого находится чувак с деньгами, который лезет в пустыню, в наши все дела, привозит, блядь, оружие, армию готовит… я не понимаю, какого черта? И почему это спускают ему с рук? Почему вообще никто не обращает на него внимания? Кто за ним стоять может, а?
Ковыряясь в системе подачи воздуха, собравшейся издохнуть в самый неподходящий момент, Черный мысленно продолжает сортировать вопросы по степени важности и вероятности нахождения ответа. Классификация выходит забавная. Вот, например, последний вопрос: какова вероятность узнать, кто покровительствует Сталлеру? А какова ценность ответа на этот вопрос? Вероятность невелика, откуда у крысы, будь он хоть четырежды дарт, связи на столь высоком уровне? Ценность минимальна: эта информация никак не скажется ни на боеготовности его людей, ни на их целях, ни на их намерениях. Отсюда следует, что вопрос сей, каким бы заманчивым ни был, праздный, и искать ответ на него – бесполезная трата времени.
Черный запускает байк. Монитор мигает половиной экрана, панель навигатора, вспыхнув желтым огоньком, окончательно гаснет, сопла чихают, издавая разнообразные звуки. Но, в конце концов, машина оживает и готова отправиться в путь. Черный усмехается – он всегда знал, что пока в батареях есть заряд, байк будет ехать – с признательностью гладит по корпусу «верную лошадку» и думает, что никакой армии у Сталлера нет.
Те люди на лежках – не армия, а отдельные боевые группы. Сталлеру ведь не пустыня нужна, и не люди в ней – ему нужна власть и территория побережий. Но Соленое Побережье и Старый Город нельзя захватить: катакомбы, системы старой канализации, тянущиеся до самой Танагуры, древние порты и станции, оставшиеся еще от первых поселенцев – всю эту территорию нельзя контролировать, если не обладаешь собственной многотысячной армией людей или андроидов, или если не удерживаешь в кулаке всех бугров и авторитетов Старого Города и пустыни. А для последнего нужна торговля, а главное – свои люди на ключевых позициях. Обогатительные станции в пустыне, источники воды в Южных Горах, лидеры районов Старого Города, в которых заинтересованы контрабандисты.
Сталлеру не нужна армия – ему достаточно нескольких мобильных боевых групп, у каждой из которых будет собственная цель. Алеф и его люди – одна из таких групп. Выполняли они какое-то задание или просто сорвались с крючка и пошли вразнос – сейчас не узнать. Да и не важно это, если картинка в его мозгу складывается правильная. Гораздо важнее узнать, где те люди, которых эти группы должны посадить на места бугров? Входят в состав групп или на месте найдутся? Желающих завалить местного авторитета найти можно – удержать власть потом куда труднее. Пустыня – не город, пришлых не терпит. А значит, война. И значит, они должны нанести удар первыми.
Почему-то в этот момент Черный думает, что ответ на тот бесполезный вопрос о покровителе он так или иначе получит.

Трупы караван находит на следующий день.
Они благополучно переждали первую весеннюю бурю и еще ночью, после того, как ветер утих до обычного, выбрались из ям, отряхивая песок и перекидываясь шутками, как если бы это была не песчаная буря, а весенняя гроза. Перекурили, посматривая на мгновенно прояснившееся звездное небо, где плыла одинокая серебряная луна, потерявшая более быструю золотую подружку, и улеглись спать дальше. А ранним утром, собирая ручную кладь, Сиггел споткнулся о что-то неожиданно твердое, чуть не упал, вызвав смешки окружающих, и с досадой несколько раз пнул подвернувшийся под ноги предмет. Предмет оказался ногой мертвеца, и как оказалось после недолгих раскопок, не одного.
Трупы принадлежали пустынникам: одного Тихий опознал как знакомого охотника, еще два при жизни были кочевниками – правда, понять, принадлежали ли они к нападавшим или относились числу ставших оседлыми, было уже невозможно. Еще трое, скорее всего, были местными. Убили их из чанкеров, обчистили, но почему-то не раздели, хотя у двоих были неплохие нательные фуфайки, которые были незамедлительно сняты. Несмотря на очевидность причин смерти, Тихий внимательно осмотрел трупы, но ничего подозрительного не обнаружил.
- Поймали, называется, кого-нибудь, - проворчал Рагон, наблюдая за тем, как трое караванщиков закапывают мертвецов обратно.
Тихий не ответил, неопределенно пожав плечами. По меньшей мере, этих бедолаг не застрелили. Значит, или погибли они достаточно давно, или огнестрельное оружие не стало достоянием каждого чертова кочевника по эту сторону Реки. Хотя на счет «давно» надо было подумать: охотника Тихий не видел больше года, а вот лицо еще одного мертвеца ему было знакомо. Надо вспомнить, когда именно он видел этого человека живым.

Тихий уводит караван от тракта. За пятьдесят лиг отсюда находится климатическая установка, имеющая официальный статус, а значит, совершенно неподходящая для обменной торговли. Что, конечно, не мешает обитателям этой установки, изобретя подходящие причины, появляться на ближайшем, совершенно неофициальном и не значащемся ни на одной из карт торжище, чтобы найти выход эмоциональному напряжению, получить новые впечатления и раздобыть подходящие наркотики. Установка не является частью армейской организации – с административной точки зрения это лишь комплекс оборудования, на котором дежурят две смены особо не угодивших своим конторам инженеров-техников, геодезистов и метереологов. Комплекс полностью автоматический, делать несчастным там совершенно нечего, и если бы вышестоящие чины не смотрели сквозь пальцы на несколько вольное поведение своих служащих, процент криминальных происшествий на таких станциях был бы неоправданно высок.
Впрочем, тяжелые наркотики, конечно, все равно строго запрещены. Остальные развлечения не считаются тяжким нарушением.
Наблюдать за этими… настоящими гражданами, толкающимися посреди толпы обшарпанных, часто изуродованных, выдубленных песком изгоев, настоящих пасынков Амой – занятие увлекательное и странное. Как если бы это были инопланетяне, по случаю оказавшиеся на Богом забытой, бедной планете, и с недоумением взирающие на ее убогое население: как можно так жить, как можно здесь жить? Особенно сильно такое впечатление производят новички, в первый или второй раз, из любопытства или смертной скуки решившиеся на нарушение административного кодекса, не позволяющего контакты с «любыми обитателями пустыни как органического так и неорганического происхождения». Они с ужасом и любопытством всматриваются в изуродованные ветром и шрамами лица, с недоумением наблюдают за меновой торговлей, за действиями аборигенов, когда, например, торговую площадь пересекает бордель или бродячий цирк, или когда кто-то из подручных «бугра» наводит справедливость местного масштаба. Или когда в поселение входит большой караван.
- О-о! Кого мы видим! Тихий, собственной персоной. И когда это ты дартом заделался?
Восклицания разговорчивой «шестерки» не привлекают внимания Тихого. Он разыскивает взглядом «сынка», и степенно кивнув, направляется к последнему. «Шестерка» продолжает крутиться под ногами.
- Ты же вроде как возле Черного терся? Только не говори, что он тебя выгнал, мое сердце этого не переживет.

URL
2013-09-28 в 14:45 

/винни-пух/
Тихий думает, что вот был бы здесь Келли – он бы за словом в карман не полез. Он бы за те минут семь, которые требуются для того, чтобы пересечь торговую площадь, вытряс бы из болтливого и лживого фискала все: и слухи, и разговоры, и брехню, и правду. А был бы здесь Черный – «шестерка» к нему сам бы прибежал доложиться обо всем важном, и трясти бы не пришлось. И «сынку» бы кланяться не пришлось.
Тихий хмыкает: хочешь – не хочешь, а сейчас ему приходится выполнять роль обычного дарта, у которого нет ехидного и проницательного помощника и легендарной известности за плечами. Хотя, вот если спросить его, или самого Черного спросить, когда тот успел стать таким чертовски незаменимым – ответить будет нечего. Разве что Келли сплетет что-нибудь красивое языком.
- Живи, Клен.
- Живи, Тихий.
- Место для каравана.
- Городского? - уточняет Клен, словно сомневаясь. Тихий только кивает молча.
- Городской, это хорошо, - Клен взглядом окидывает мерно спускающуюся в долину поселения цепочку людей и повторяет, - это хорошо. Всегда рады. Хорошему каравану всегда рады. Хорошее место могут дать.
Тихий молчит, под этим молчанием – спокойным, безразличным, совсем не угрожающим, путается язык, теряется интерес к разговору. Право слово, зачем тратить время и силы попусту, когда стоящий перед тобой человек не только не реагирует, но даже и внимания не обращает. Стоит, как столб, только глаза равнодушно щурит. Ни по роже ему не дать, ни разозлить нельзя. Одно слово: Тихий. Как могила.
«Сынок» неопределенно указывает рукой на ближний край площади. Тихий разворачивается и направляется к своим людям. «Шестерка» упорно семенит за ним мелкими шажками: частично из-за поврежденной ноги, частично из присущего прирожденным фискалам показного угодничанья.
- Ты караван на восточный угол не ставь, Тихий. Место дурное, сам знаешь. До утра половины товара не досчитаешься, не услышь Песчаная Дева. К южному иди. Там счас абра стоит, вот рядышком и приспособьтесь – все веселее.
Предупреждение о «дурном месте» Тихий пропускает мимо ушей – просто тот кабак, возле которого станет караван, всегда будет в выигрыше. Хозяева кабаков подкидывают по мелочи таким вот шестеркам-шакалам, чтобы те приманивали посетителей. А вот сведения об абре он считает очень полезными, но вида не подает. Тихому интересно, о чем еще и с какой целью «проболтается» шестерка.
Между рядами с едой всегда намного теснее, и Тихий поворачивает налево, чтобы обогнуть толпу. Навстречу ему неожиданно вываливается группа пустынников, о чем-то шумно, но не зло переругиваясь, и один из них крепко задевает его плечом.
«Шестерка» неожиданно и бесследно исчезает. Тихий перехватывает за локоть возможного нападающего, левой проверяет наличие пояса – вдруг неуклюжий громила всего лишь карманник и пытался отвлечь его внимание, а затем вытаскивает чанкер. Еще через секунду Тихий благословляет свой выбор оружия.
Громила в его руках – действительно высокий и даже достаточно крепкий молодой человек с растерянным и возмущенным выражением лица, никак не может быть ни вором, ни убийцей: слишком хорошо одет, слишком нежная и тонкая кожа у него на лице, и волосы пахнут чем-то сладким. Запах настолько сильный, что перебивает вонь смазки и полусваренной бурды в съестном ряду, а тонкая кожа уже успела обветриться.
Амоец. С Базы. «Инопланетянин», ага.
Тихий отпускает локоть, парень гневно отдергивает руку.
- Что вы себе позволяете?!
Тихий резким, неожиданным движением дергает ремень служебной универсальной накидки – хоть для геолога, хоть для балерины, как любили говорить у них на курсе, полы накидки разлетаются, и ее разгневанный хозяин может увидеть результат ювелирной работы местного карманника: карманы комбинезона и внутренний карман накидки вспороты и выпотрошены начисто. Тихий хмыкает, бросает без насмешки:
- Не я, - ограбленный начинает хлопать себя по оставшимся карманам, негодующими воплями выражая своей протест против местной версии перераспределения ресурсов, но Тихий не слушает и двигается дальше. «Инопланетянина» ничуть не жалко. «Шестерка» вновь появляется слева и чуть позади.
- Я ж тебе говорю – дурное место. А что в южном едой не торгуют, так это ерунда – три столовских дома, нормальная жратва и вода чистая. Да и не полезут свои к людям каравана.
Тоже правда, мысленно соглашается Тихий. Не полезут, потому как в противном случае дарт каравана – если украденное превышает допустимые пределы – обратится напрямик к «бугру», и справедливость будет немедленно восстановлена. Что по-прежнему остается непонятным, так это зачем «шестерка» устраивает ему ликбез.
Судя по нарастающему шуму и воплям за спиной, объясняющим торопыге, куда он может засунуть известный предмет, кто-то пытается его догнать. Тихий разворачивается, делает шаг вправо, чтобы избежать столкновения, и опять ловит за локоть туриста с Базы. Последний секунду ошарашено молчит, потом начинает говорить быстро и напористо.
- Послушайте. Послушайте! Вы же видали, что меня ограбили? Вы видели? Я знаю, что нужно обратиться к … к лицу, которое имеет власть, помогите мне! Вы обязаны мне помочь!
С интересом отметив, что «шестерка» опять мгновенно провалился сквозь землю, Тихий молча выслушивает пылкий монолог пострадавшего, и когда тот, выдохшись, замолкает, отпускает его руку и молча отворачивается. «Инопланетянин» на миг теряется от подобного откровенного игнорирования, но тут же сам хватается за плащ Тихого и настойчиво говорит:
- Вы обязаны мне помочь. Вы все видели. Мне нужен свидетель!
Базарный шум почти заглушает слова «инопланетянина», как твердо называет его про себя Тихий. Давно привыкшие к разборкам разного уровня, люди не обращают внимания ни на жертву ограбления, ни на его стенания. Тихий замечает удовлетворение на лицах ближайших торговцев и зевак – да кому они нужны тут, эти чистоплюи с Танагуры, молча пожимает плечами и снова направляется к каравану. Ограбленный идет за ним, как пришитый.
- Послушайте. Но нельзя же все так оставлять? Есть же и у вас какие-то законы. Люди вы или кто?
Последнее почему-то задевает Тихого необыкновенно сильно. Он резко разворачивается, холодно смотрит на «инопланетянина» и медленно, нарочито спокойно говорит:
- У тебя что, последние кредиты увели? Ты без воды остался? Или без кислорода? У тебя убили кого-то из близких? Или может кочевники тебя изуродовали, и ты больше не можешь идти? Нет? Тогда прекрати ныть и не позорь род людской.

Красный Рагон в поселение не пошел, конечно. Не то чтобы кочевники не заходили на торжища, не то чтобы возле Белой Базы были у Рагона какие-то особенные заклятые враги, но добравшись до спуска в долину, где лежало поселение, он велел своим людям остановиться и заявил Тихому, что дел торговых у него нет, и нечего ему светиться лишний раз. Тихий молча кивнул, то ли соглашаясь, то ли принимая решение Рагона, и отправился дальше. А Рагон отвел своих подальше от дороги и разбил лагерь под склоном такыра. Кивнув Мирту, чтоб тот выставил часовых, и велев припрятать байк, он обошел такыр с другой стороны и, усевшись под глинистой осыпью, предался занятию древнему и диковинному – гаданию.
Видел бы это Черный – на смех бы поднял. Рагон хмурится, стараясь изгнать из мыслей неверующего дарта. Хорошо последнему не верить ни в карты, ни в кости, ни в ветер, ни в бурю, если с ним Дева сама говорит, а обычному человеку тяжело собрать все мысли в кучу и посмотреть, что из этого выйдет. Вот и получается, что для того, чтобы подумать основательно, надо чем-то и руки занять, и голову.
Гадальные кости у него старые, тонкие, исщербленные. Прежний их владелец без малого лет десять при себе таскал. Много чего знал Песочный Старик, много чего сделать мог в свое время, а сгинул ни за что и по-глупому. Вот одна от него память и осталась. И теперь, раскидывая на песке ломаные кусочки лопаточных костей своего земноводного тезки, Рагон думает, что от него самого и такой памяти может не остаться. А если не выйдет их затея с Черным, то очень скоро никакой памяти от них всех не останется.
То, о чем Черный договаривался с людьми в Старом Городе, знают многие: он, Рагон, знает, знают его помощники, знают все те его люди, которых он оставил сигнальщиками на всем пути от Реки до «Вояджера». Однако большинство этих знающих не догадываются, чьи именно люди выполняют роль наблюдателей. А он приказал своим помалкивать на этот счет.
То, что Рагон присоединился к Черному, могли видеть люди возле Реки. Но вряд ли кто-либо из них, кроме того мелкого, что тащился за караваном, знают, что Рагон не один, и он со своими людьми идет дальше с караваном. А на тракте они никого не встретили. А с Железного Камня люди ушли дальше на восток, на другую мелкую лежку, и по-любому весть о союзе между главарем кочевников и Черным передать никак не могли. И чем дольше об этом не узнают, тем лучше будет для дела. Хорошо, что караван остался на Тихого – ему объяснять ничего не надо, и лишнего слова он не скажет.

URL
2013-09-28 в 14:57 

/винни-пух/
То, что среди найденных мертвяков были и кочевники, и пустынники, означает, что сгинули они в разборке, и ничего особенного в этом нет. Кто-то победил, трудно сказать – кто, но победил с помощью чанкеров и ножей, прикопал трупы и отправился дальше по своим делам. Если приходил в поселение – найдутся охотники порассказать об этом Тихому. Если были еще нападения на караваны и абры, то опять-таки Тихому на торжище скажут. И если не было – тоже скажут. И тогда придется крепко думать, а не гадать на косточках.
От меткого движения почти желтая изъязвленная пластинка встала в песке ребром, издеваясь над известным правилом о монетах и игре в аверс-реверс, Рагон хмыкнул и кинул сверху следующую. Кость тоже встала ребром, и уязвленный Рагон широким движением ладони смел непутевое гаданье. Как ни крути, а пока Тихий и Черный не вернулись, толку от его размышлений ноль. Вести нужны. Люди нужны с языками длинными, как зимние бури, а от гаданий одна морока получается. Потому что если верить такому поведению костей, то их ждет скорая победа, даже если блонди начнут падать с неба, а монгрелы будут летать на «вертушках». Что представить сложно.
Рагон укладывает кости в специальный мягкой ткани карман – все ж таки ценность, вон им сколько лет, и человеку знатному принадлежали, поднимает голову и замирает, выпучив глаза. Потому что на верху такыра торчит блонди и с надеждой смотрит на него.

- Мне нужна помощь.
Говорит «блонди» очень чисто, правильно, голос у него приятный. Выглядит тоже… хорошо: военный комбинезон, отменные ботинки с титановыми пластинами в подошве – буквально вечные, на любом торжище в любом поселении за такую обувку слупят чертову уйму денег, и не зря. Плотная накидка с прибабахами, которые носят в пустыне разведчики, маска болтается на шее и волосы за каким-то хреном распущены и мотаются на ветру. Ну и что эта краса неземная тут делает?
«Краса» наклоняет голову влево и повторяет жалобно:
- Мне нужна помощь.
Рагон плюет себе в бороду, мотает головой, проклиная чертовы песчаные глюки – а ведь всего-ничего от Базы. Парень наверху настораживается, автоматически отступает на пару шагов назад, но никаких действий больше не предпринимает.
Никакой это, конечно, не блонди, и ни с какого неба он не свалился. Чмошник это гражданский, с Базы или со станции Три-Два – там еще зимой появились какие-то новые люди и чего-то искали по пескам. Говорили, что воду, но Рагон в такие сказки не верил – на фига танагурцам вода в пустыне? Не пить же. Явился этот гражданин для экскурсии, поглядеть, «набраться свежих впечатлений», мать его, чтобы потом где-то дома рассказывать своим семейным о страшной и опасной командировке в пустыню. Но, судя по подозрительно пустому поясу и отсутствию каких-либо сумок, экскурсия у чувака пошла неправильно. Ну и что он хочет, этот недоделанный?
- Послушайте, вы меня понимаете? Вы говорить можете? – гражданский с сомнением смотрит на Рагона и отступает еще на шаг. Рагон свирепо хмурится, дергает себя за рыжие косицы бороды и пытается сообразить, как поступить.
Был бы это обычный пустынник, прирезал бы не глядя: никто не должен знать раньше времени об их с Черным союзе. Но пришить гражданского, чьи сослуживцы наверняка знают, куда это чмо пошло, значит подписать самому себе смертный приговор. Он хоть и не армейский, но мстить за него будут вояки. А они просто выжгут всю территорию в радиусе двух десятков лиг, не разбираясь, кто правый, кто виноватый. Но и отпустить бестолочь тоже нельзя: хоть он и не соображает ничего, но при должном участливом внимании может описать примечательную внешность краснобородого разбойника.
И, собственно, почему гражданский здесь, и один?
- Чего тебе надо? - наконец выкрикивает Рагон. Гражданский, явно обрадовавшись, неуклюже спускается по склону. Пару раз оступившись и едва не загремев вверх тормашками, он добирается до основания склона и останавливается в паре шагов от Рагона.
- Послушайте, я заблудился. Я был здесь на ярмарке, ну… ну был, в общем. Меня ограбили, но когда я попытался обратиться за помощью, оказалось, что здесь никто этим не занимается, как ни прискорбно. Так что мне пришлось искать дорогу самостоятельно, и я заблудился. У меня был коммуникатор, но его тоже украли, и я не сумел правильно определить координаты…
Гражданский еще что-то бормочет, но Рагон уже не слушает. Песчаная Дева, вы только посмотрите! Это чмо потеряло коммуникатор, обиделось на проводника и пошло само через пески на базу. Оно что, совсем чокнутое?
- Ты дурной, что ли? – спрашивает Рагон, не веря собственным ушам.
- Простите? – недоуменно хмурится гражданский.
- Я спрашиваю, ты что, совсем дурной? Ты собрался топать на свою базу без проводника? Без компаса? Без понятия куда идешь?
Гражданский краснеет. Рагон такой реакции очень давно не видел и с интересом наблюдает.
- Я… мой проводник оставил меня, когда выяснилось, что меня ограбили.
- И?
- И мне пришлось идти самому. К сожалению, я отправился в поселение один, и… я здесь впервые, то есть впервые покинул станцию, поэтому с трудом ориентируюсь. Пришлось выбираться на самые высокие точки местности, чтобы сориентироваться. Но вот увидел вас и решил попросить о помощи…
Гражданский опять мило краснеет – и если не наденет маску в течение ближайших тридцати минут, краснеть будет уже по другой причине, а Рагон снова испытывает желание протереть глаза или вытряхнуть песок из ушей, или, может, вообще проснуться в уютной ямке под пологом нанопены и, встав, отправиться по нормальным утренним делам: еды нагреть, перекинуться парой слов с Черным, накостылять по шее часового, который явление этого молодца прозевал. Потому что найти какую-нибудь вразумительную причину происходящему затруднительно.
Гражданского ограбили – это почти нормально. Хотя технику обычно не снимают – невыгодно. Во-первых, если это коммуникаторы, то настроены на владельца и хрен будут работать, во-вторых, гражданские могут обидеться на неуважение и потребовать санкций. Такое бывало. Но вот чтобы ограбленного гражданского бросил проводник, чтобы этот гражданский не нашел другого, готового срубить легкие кредиты и провести его на станцию – это дело небывалое. А значит, темное и подозрительное.
Рагон ловит себя на том, что перебирает гадальные кости в мешочке. И сам не заметил, надо же. Вытаскивает одну – тонкую желтоватую пластину с причудливо изрезанным краем, с первого взгляда и не поймешь, что кость. Но зато понятно, что принять решение она не поможет.
- Вы мне поможете? Я заплачу, когда доберусь до станции.
Рагон подбрасывает косточку на ладони, пластинка взлетает, кувыркается и падает на подушечки пальцев, еле-еле удерживаясь. Он хмыкает.
- А в поселении что, не нашлось ни одного желающего?
- Ну-у… - гражданский хмурится, неопределенно поводит плечом и закусывает губу, - они только смеялись надо мной, и я… я решил, что справлюсь сам.
- Идиот.
Гражданский вспыхивает, стискивает кулаки, но только хмурится сильнее.
- Не хотите отвести, то хотя бы укажите направление. Я увидел сверху, где проходит тракт, но не знаю, где с него надо сворачивать.
- Еще раз идиот. Это тебя в поселении никто трогать не станет, потому как за тебя вояки вырежут на хрен всех. А кочевникам насрать. На тебе одежа и обувь такие, что за них пришибить не грех.
- Но ведь кочевники… ну, то есть, ведь военные проводили операции по зачистке в прошлом году, и пустыня стала безопаснее. Ведь…

URL
2013-09-28 в 14:58 

/винни-пух/
Гражданский замолкает под красноречивым взглядом Рагона и медленно отступает на шаг. «Операция по зачистке», мать вашу, а? Столько людей в песок закатали, и это у них называется «операция по зачистке». Рагон сплевывает под ноги, окидывая съежившегося гражданского свирепым взглядом, и цедит сквозь зубы:
- Если хочешь, чтоб я тебя довез живым и здоровым – заткни свой рот и не вякай, понял? - и, не дожидаясь согласного кивка головой, продолжает, - И если и дальше хочешь жить живым и здоровым, то на своей сраной станции будешь молчать в тряпочку, понял? Стой здесь и не шевелись.
Рагон быстро огибает такыр. Его люди расположились несколько дальше, чем он предположил, помощник, Мирт, предупредительно вскакивает на ноги, заметив грозное выражение лица вожака. Рагон, не разбираясь, валит его хуком правой, рассерженно шипит:
- Ты кого часовым поставил? Где этот сраный часовой?
- На южном. Следит за тропой, - торопливо отвечает помощник, - но…
- За тропой он, блядь, следит. А по пескам люди больше не ходят, да? В круговую поставь!
И не объясняя больше ничего, направляется к своему байку. Только когда запускает машину, говорит ошарашенному Мирту:
- Я свалю часов на семь. Надо, блин, иначе влипнем. Поставь часовых кругом, я сказал. Хрен знает, что здесь творится. И следи в бинокли. Если что не так с караваном – идите на выручку немедленно, понял?
Мирт кивает и Рагон срывается с места. Что бы здесь не происходило, но гражданского надо отсюда убрать, и как можно скорее. И чем меньше увидит этот гражданский, тем лучше.


Сообщение приходит в неподходящий момент. На внутренней стороне браслета индикатор мигает желтым и сразу же гаснет. Ясон не прерывает плавной речи, обращенной к официальному послу Картеля, улыбается, рассыпаясь в любезностях. Посол – мужчина столь же высокий, сколь и тучный, благожелательно кивает, изображая на бесстрастном монголоидном лице внимание и радушие. Даже глаза слегка прищуривает, зная, что в выражении искренних эмоций принимают участие все мышцы лица. Отличная подготовка.
- …оказать все возможное гостеприимство. Надеюсь, ваше пребывание здесь будет как приятным, так и полезным.
Посол кланяется. Аккуратный, четко выверенный кивок головой, не настолько короткий, чтобы быть просто кивком, но не достаточно глубокий, чтобы быть чем-то большим, чем данью уважения к собеседнику.
- Без сомнений и я, и мои сотрудники приложат к этому все старания.
Ясон мысленно ставит пометку, наклоняет голову, почти копируя движение посла, и делает пригласительный жест рукой.
- Прошу оказать нам честь…
Застольная беседа мало чем отличается от официальной: то же осторожное лавирование, завуалированные намеки, нарочито откровенные фразы, как бы случайно проскальзывающие в официальном протоколе, многозначительные намеки, на которые не стоит обращать внимания. Посол, при всем своем значении, пока что только разведчик. Настоящее предложение от Картеля они смогут получить не раньше, чем завершится официальная миссия. Но наблюдать за послом занятно – неординарная личность. Вызывает интерес.
- …прекрасный вкус. Но, увы, если вы лично не знакомы с владельцем ресторана, никогда нельзя быть уверенным в происхождении продукта.
Посол задумчиво рассматривает пищевое изобилие на столе, оформленное в лучших традициях «морского мира», главенствующего в гастрономической моде уже почти полгода, и легко вздыхает.
- Вот, например, водоросли. Скорее всего, настоящие. В конце концов, это одни из самых древних обитателей моря, и если вода на планете пригодна для питья, то и все, что живет в море, скорее всего, пригодно для еды. Но моллюски уже вызывают подозрение.
Ясон любезно улыбается, слегка приподымая уголки губ. Его собеседнику не нравится его миссия, не нравится назначение, не нравится собеседник, не нравится задача – какой из вариантов истинен, остается пока неясным. Но способ выразить свое недовольство господин посол изыскал.
- Уверяю вас, они настоящие. Семейство морских моллюсков.
- Да. Но где они выросли? Можно ли по их виду установить происхождение? То есть, выросли ли они на дне пролива, или на плантации, или появились на свет путем трансформации из червей или трохофорных животных?
Ясон мысленно отмечает, что базовое биологическое образование обычно не свойственно дипломатам, и что первоначальную модель дипломатической миссии необходимо пересмотреть с учетом только что полученных данных, и подымает бокал с легким вином.
- Полагаю, что происхождение моллюска не сказывается на его вкусе.
- Увы, вы правы. Это-то и обидно. В древние времена гурманы по вкусу моллюска могли определить дату улова и место обитания с необыкновенной точностью. Теперь мы лишь смиренно можем ожидать, что наш моллюск окажется съедобным.
Посол аккуратно подцепляет ложечкой устрицу и отправляет в рот. Лицо его остается непроницаемым и бесстрастным.
- Съедобно?
- Вполне, господин Ясон. Более чем. Хотя происхождение остается сомнительным.
Уже поздно ночью, после того, как закончилась вторая и куда более конфиденциальная встреча с господином послом и его помощником, Ясон открывает сообщение. Пароль, использованный владельцем адреса, открыл доступ к его личному коммуникатору, а текст сообщения представляет немалый интерес для него. Ясон стирает сообщение сразу же после прочтения, и тщательно, пользуясь исключительно «ручными» средствами, не прибегая ни к помощи кибернетических помощников, ни собственного интерфейса, уничтожает данные в регистрационных файлах.
Ему думает, что он уже давно не чувствовал столь глубокого удовлетворения.


- Фильтры возьмите. Настоящий уголь. Или пеномассу.
- Вода! Вода! Без очистителя!
- Настоящие горные смолки. Один раз намажешь, и никакой лишай не тронет.
- Арена сегодня вечером! Арена!
- «Пудра», кому «пудра» магниевая, алюминиевая, крошки!
Нельзя сказать, что тип выбрал правильно, когда решил пристать к Сиггелу. То есть, монгрел выглядит настоящим здоровяком, и вполне мог бы драться на арене. Если бы не был караванщиком, мало не дотягивающим до крысы.
- Да че ты думаешь, дурик! Что тебе светит там, в конце каравана? Ну дойдете вы, ну продадите, ну вернетесь аж с двумя кредитами прибыли, и то, если Песчаная Дева разрешит.
- Отвали.
- А что, больше? Не гони. В караване Черного много не подберешь. Торвы-то нету, а легкие только за воду уйдут. А здесь тебе и вода, и корм, и прибыток. Знаешь, сколько за сезон срубишь?
Сиггел морщится, чешет нос. Старая незаживающая язвочка – подарок мамы Юпы – мало беспокоит его в городе, но после месяца в пустыне под ветром и солнцем воспаляется и начинает зудеть. Врач в Цересе, из тех, кто прибыл в благотворительную компанию в позапрошлом году, говорил, что мол, сама заживет со временем, и нечего ее теребить.
- Отвали.
- Вот дурак-человек, я ж тебе хорошие кредиты предлагаю. Это ж не по пустыне бегать, дурень, здесь же все на месте. Народу знаешь сколько сюда валит? В твой Церес столько не приходит.
Сиггел снова чешет нос, хмыкает. Приставучий тип оживляется:
- Я тебе дело говорю. Оставайся. Крепкие мужики везде нужны, а циркачам, сам знаешь, всегда первая очередь, - тип глумливо подмигивает, - и с этой стороны тоже скидка идет, а то.
- Своих же небось и выставляете, - хмыкает Сиггел.
Тип угодливо ухмыляется, пряча злую гримасу, но продолжает юлить: за вербовку «циркачей», бойцов на арене, идут чересчур хорошие деньги, чтобы можно было оставить попытки.
- Брось, парень, тут все по-честному. Я ж тебе говорю. Валом народ идет, кредитов залейся. Вы у нас второй караван уже, только за неделю. И две арбы вчера ушло, из своих. И с баз сколько шляются, геологи хреновы. За вечер по десять боев проводят.
- Врешь, - сплевывает Сиггел, - вон, одна абра стоит и мы. И с базы сюда три калеки придут, да и то на торжище. Гонишь, дядя.
- Да чтоб меня пески поглотили! Да чтоб мне солнца после ветра никогда не увидеть. Да чтоб с места не сойти, - вербовщик тыкает себя в грудь кулаком для убедительности, - сам приходи вечером. Вольным бойцом будешь, сам посмотришь. Да ты за всю дорогу столько не заработаешь, сколько за вечер!

URL
2013-09-28 в 14:59 

/винни-пух/
Пережевывая вечером неподатливые куски плохо сваренной каши Сиггел думает, что вербовщик ему не понравился, и если бы дело было в родном Цересе, то миром бы не кончилось. Подлый тип. И если бы он, Сиггел, не в караване шел, то тоже дело бы мирно не окончилось, а так – надо закон каравана соблюдать. Но Тихому жаловаться Сиггелу не с руки, а когда Черный подгребет, будут они от этого места уже далеко. Так что придется вербовщицкой морде ждать другого желающего начистить ему рыло.
А вот что с дартом надо срочняк обговорить – так это как такое может получиться: они месяц идут за Рекой и ни одного каравана не встретили. Ни одной абры. А вербовщик ему и за караван, и за абры говорил. Соврал? На хрена? А если не соврал, то тоже на хрена? Темные дела стали происходить в пустыне, ох, темные...

Примерно такие же мысли, возможно, сформулированные более точно и красиво, бродят и в голове Тихого. После двухчасовой беседы с «бугром» у него остается головокружительное впечатление парения, птичьей легкости в теле и мерзкий привкус «шадры» в глотке. Травку они с «бугром» курили через местный аналог наргиле, и действие ее оказалось на порядок сильнее.
«Парить» Тихому придется еще часа три, а весь следующий день мучиться отходняком. Тихий, впрочем, не жалеет. Миротворческое воскурение трубки с «бугром» вылилось в длительные философские беседы, с привкусом некоторой тревоги и обеспокоенности по поводу сотрясения вековых традиций пустыни и нашествия на мирную землю «египетской саранчи» в виде то озверевших амойских военных, то неведомых банд, которые вид делают, что они не банды и даже не бандиты, но на которых, на поверку, пробы ставить негде. Здесь «бугор» стал сбиваться, периодически вспоминая данные кому-то обещания и собственный здравый смысл, но под действием пацифистки настроенной травы опять возвращался к теме мира и войны.
Тема эта, с точки зрения «бугра» торжища близ Белой Базы, особенно остро встала после прошедшей зимы. То есть, и до зимы стали появляться какие-то подозрительные люди, которым ни с того, ни с сего нужны были не вода там или фильтры, или наркота, а железяки и старые микросхемы, никому не нужная рухлядь со старых и новых катеров и вертушек, обломки роботов и даже геодезического оборудования. Искать такое добро в песках не то чтобы накладно, но требует своих навыков. Охотников, однако, нашлось немало, рухлядь стали исправно таскать на торжище, поселение от этого только выигрывало и, если бы не долгий жизненный опыт «бугра», внезапный высокий спрос на железную дрянь его бы только обрадовал. Но чем дольше «бугор» раздумывал над этим спросом, чем внимательнее присматривался к людям, тем меньше ему все это нравились. Так что, когда зима приостановила торговлю и охоту за железом, он даже обрадовался. Или успокоился, во всяком случае.
Но весной все началось по-новому, а к «железному интересу» прибавился интерес к мелкой коммуникационной технике, к флешкам и софтам, за которые раньше и кредита не давали, потому как кому они интересны в месте, где связь не работает. И этот интерес показался «бугру» таким нехорошим, что вот он уже чуть ли не через день «шадру» курит, а никакого успокоения нет как нет.
Дерьмо происходит в мире. Стабильность исчезла.
- Может, на Кольце хотят и впрямь связь сделать? Пробовали же когда-то.
«Бугор» мутно смотрит на Тихого, легкомысленно улыбающегося куда-то в стену между проемом двери и подвешенным на крючке чучелом крысюка, украшенным ритуальной зеленой проволокой и подвесками из фалангов человеческих пальцев. Чучело Тихий воспринимает слабо, видится ему там сейчас дева с цветным легким покрывалом на волосах, несет эта дева в руках тяжелую бирюзовую чашу, а в ней то, чего слаще в пустыне нет и быть не может. Потом дева на минутку исчезает и Тихий отчетливо слышит ответ «бугра».
- От тех пробовальщиков и пепла не осталось, не то что костей. Да и не с Южных Гор те люди.
- А откуда? – ветер шевелит прозрачные складки полосатой материи, дева улыбается… хорошо так. А «бугор» все продолжает бубнить.
- А хер знает, откуда. Вроде и свои рыла есть, а присмотришься – не своих тоже полно. И кочевников тоже. Даже какие-то городские попадались. Хрен что они делают на юге, а? Ты б сказал Черному, а?
- Что? – волосы у девы черные, как ночь. Не угольно-черные, не смоляные, а вот именно как ночь: в синь, в блеск, в звездную темноту.
- То, что я сказал. Я тогда осенью говорил ему. Говорил. А Черный так ничего и не сказал. Только мол, чтоб не дергался. А че мне дергаться, я и не дергаюсь. Только стремно уж от них сильно. Хуже, блин, армейцев…
Тихий улыбается, глядя в синие, необыкновенно синие глаза под темными и густыми ресницами чистокровной ферранки. Думает, что «шадра» не простая, что «бугор» курит уже что-то покрепче, и что Черному и впрямь надо подумать о тех людях, то есть об этих людях, которые прямо сейчас и здесь перед глазами его каравана скупают части старых летательных аппаратов. Части, которые, как известно, содержат алюминий, магний, и много чего еще, а раздобыть селитру даже на такой несельскохозяйственной планете как Амой не составляет труда. Потом он думает, что если Черному это говорили еще зимой, то он наверняка уже что-то про это подумал и сделал. И Тихий даже вспоминает, что как раз зимой они торчали на побережье, и вот как раз Келли выяснял что-то о контрабанде и легальной торговле химикатами, а он сам, Тихий, как раз вот деталями старых роботов интересовался и даже Белке сам их возил. Не довез, правда, пришлось тогда все бросить и нестись к Вуду, а все, что они с Келли нарыли, Белке отвез поверенный Вармика, тамошнего «бугра». Тихий удивляется, как это он сразу все это не вспомнил и не догадался, а только слушал причитания хозяина, но потом «шадра» вырубает его начисто, и он просыпается только через пару часов с легкостью в теле, привкусом гнилого мяса во рту и будущей головной болью.
К вечеру он вспоминает и о караванах, и об абрах, так обильно прибывающих к Белой Базе, и так осмотрительно уклоняющихся от встреч с единственным за месяц караваном, идущим до Южных Гор. И если то, что привезет Черный от Оракула будет тем, что они предполагали… то скоро все изменится. Теперь уже совсем скоро.
К ночи в стан каравана добирается Рагон. Вместо приветствия долго, с удивительным даже для него энтузиазмом, описывает качественные и количественные характеристики отдельных представителей человеческого рода, потом и всего человечества в целом, представителей нечеловечества и всех их мистических предков и несуществующих потомков. Успокоив душеньку, Рагон образно, но емко представляет картину явления одинокого гражданина в лагерь законспирированных кочевников, свои действия и предположительный результат. Тихий только хрюкает.
- Точно гражданский?
- По всему видать, что да. Если он армейский, то я растерял последние мозги. Но ей-ей, с такими удивительными делами, что вокруг, я уже и на это согласен.
Тихий хмурится задумчиво.
- Говоришь, коммуникатор у него уперли?
- Ну да.
Тихий вспоминает беспомощного «инопланетянина» на торжище, снова хмыкает – бывают же совпадения. Потом вспоминает о загадочных маневрах сопровождающей его «шестерки» и думает, что дело и здесь не совсем чисто.
Что бы было, если бы гражданский хлюпик не добрался до точки Три-Два? И кто бы ему помешал туда добраться, если уж на то пошло? Тихому хочется покрутить головой или еще немного покурить травки, потому что такие мысли гораздо больше похожи на паранойю: где они, а где армейцы, и кто в состоянии устроить такого размера провокацию ради уничтожения каравана? Но в свете всех событий приходится быть внимательным и к таким, почти бредовым умозаключениям.
- Ты его точно довез? Видел, как он на базу зашел?
Рагон фыркает, но сдержавшись, только согласно кивает:
- Проследил специально, - и, помешкав пару секунд, добавляет, - если это кто-то крутит, то... то крутит вместе с армейцами.
Оба задумываются, оценивая масштаб и степень возможности или невозможности предполагаемого. Ну, в общем-то, если караван приняли за серьезную действующую силу, то можно и такое устроить, невелика хитрость – увести гражданского, прибить и оповестить вояк. Хотя и рискованная, с другой стороны: торжище рядом с Белой Базой – активный торговый и информационный центр, и уничтожать его без веской причины не с руки.

URL
2013-09-28 в 15:00 

/винни-пух/
Рагон его знает, одним словом.
- Хрен поймешь их всех. Если у них такие выходы есть, чего вообще было банду натравливать? Чего было сразу вояк не запустить? А то еще лучше: расстрелять всех на хрен с «конверта», и все. А это… - Рагон обводит руками неведомое пространство, где творятся такие странные дела и продолжает, - а это как игра какая-то. Сделай то-то, поставь на место то-то – получишь результат, - он сплевывает, - только хуй знает, какой.
Тихий с отстраненным интересом смотрит на Рагона и задумчиво произносит:
- А вот тут ты прав на все сто. Игра. С правилами. И правила эти игрок пытается соблюсти.
К утру Тихий доходит до еще одной мысли: никто не знал, что Черный временно покинул караван.


Ринг расположен глубоко внизу. Обычно Колизеи и их разнообразные заменители представляют собой большие или малые копии древнего римского цирка, известного настолько хорошо, что и впрямь можно подумать, что это был Первый Цирк. Здесь ринг прямоугольный, характерный для спортивных соревнований, и расположен он ниже уровня пола остального помещения почти на четыре метра. Непосредственно наблюдать за боем неудобно, и большинство присутствующих удовлетворяются мониторами перед сиденьями, оформленными в стиле ретро. Несмотря на некоторую эксклюзивность клуба, сиденья не снабжены антишумовыми куполами: мнение любого о схватке становится достоянием всех присутствующих, что создает незабываемое ощущение «возвращения в разгульную свободную молодость». Впрочем, всегда остаются любители непосредственного наблюдения.
Последние окружают каменную, небрежно окрашенную ограду вокруг ринга, некоторые даже используют бинокли, чтобы в подробностях рассмотреть участников. Вернее говоря, ранения и увечья: законы здешнего клуба не отличаются от римских, и исход боя зависит как от способностей участников, так и настроения зрителей. В качестве весталок выступают все присутствующие. Но зрители первого эксклюзивного ряда имеют право «помочь» или навредить гладиатору, вылив, например, колбу с кислотой на него или на его противника.
Сталлер пару раз заказывал это место в первом ряду, хотя цена у него была соответствующая. Забава быстро надоела ему, и теперь он наведывался в клуб только в том случае, если в боях участвовали люди – настоящие или по крайней мере без чрезмерного количества имплантов. Сейчас был именно такой случай.
Противники кружили друг вокруг друга, изредка делая выпады с целью не столько поразить, сколько измотать противника. Один из бойцов был вооружен чем-то вроде короткой пилы с остро посверкивающими зубцами, недостаточно острыми, чтобы легко разрезать кость, но достаточно, чтобы вырывать куски мяса на потеху зрителям. Второй, меньше ростом, смуглый, с рыжими яркими пятнами на обнаженных плечах и спине ловко вращал металлическим хлыстом с утяжелителями на конце. Когда хлыст касался стены, металл скрежетал, а из стены вырывался фонтанчик бетонной крошки. Сталлер решил, что он «болеет» за обладателя пилы.
Гладиаторы все еще кружили по рингу, когда сверху начали сыпаться куски овощей, пирожных и мяса: зрители выражали недовольство. В ту же секунду «пилоносец» сделал ложный выпад, увернулся от удара хлыстом и полоснул пилой по ноге смуглого. Смуглый отскочил на безопасное расстояние, кровь хлынула широкой лентой по бедру, на зубьях поднятой вверх пилы сверкнули кусочки окровавленной кожи. Зал взревел, раздались рукоплескания.
«Пилоносец» тут же напал снова, вращая пилой и постоянно меняя плоскость вращения. Смуглый отступил, увернулся от одного, второго удара, но третьим ему рассекло плечо и второй поток крови «украсил» спину в рыжих пятнах. Зрители опять заорали, сосед слева от Сталлера в восторге запустил бокалом вина вверх. Бокал упал на монитор зрителя в нижнем ряду и тот, разъяренный, ринулся наверх, выяснять отношения. Сталлер, поморщившись, отодвинулся вместе с креслом и прикинул, как удобней покинуть свою «ложу»: одной из «фишек» клуба была позиция невмешательства службы безопасности. Охранники вмешивались лишь в случае непосредственной угрозы жизни или тяжелых травм. Это позволяло клиентам лучше почувствовать атмосферу вседозволенности, спустить пар.
«Пилоносец» внизу теснил смуглого в угол, а тот юлил, отпрыгивал, вывертываясь в последний момент. Рана на бедре заставляла его хромать, хлыст он переложил в левую руку, но похоже, удары не оказывали на противника особого воздействия: «пилоносец» в отличие от смуглого был одет в плотный кожаный костюм, наверняка с вшитыми пластинами или с кевроном. Пила еще раз коснулась смуглого, на этот раз удар пришелся по ребрам, и теперь он был полностью заляпан кровью. Зал стонал.
«Пилоносец» с победным воплем поднял вверх свое оружие, зрители первого ряда бесновались, вопя от восторга и осыпая победителя кредитами. Сталлер пару секунд наблюдал за сценой, а потом связался с диспетчером и изменил условие ставки. Диспетчер, тоже человек, как и вся обслуга в клубе, осмелился уточнить. Сталлер раздраженно фыркнул и подтвердил.
Ерунда это: пила эта, костюм. На какой рагон устроителям выпускать на арену заранее обреченного бойца? Зачем обеспечивать очевидную победу, снабдив одного кандидата всеми преимуществами?
Смуглый на арене, в очередной раз вывернувшись из угла, неожиданно ловко захватывает хлыстом рукоять пилы и резким движением вырывает оружие из рук противника. Правда, свой хлыст он тоже выпускает. «Пилоносец» ударом в бок валит смуглого на пол, кидается к пиле, наклоняется. И тогда смуглый прямо с пола, прыгает ему на спину, обхватывает за плечи и вцепляется зубами в шею. И судя по фонтану крови, разрывает артерию.
Зал стоит на ушах: кто-то истерично кричит, кто-то в запале разбивает кресла или мониторы, кто-то отчаянно дрочит прямо сквозь штаны. Сталлер, задумчиво глядя на экран и практически не видя изображения, пытается понять: зачем?
Зачем обеспечивать одного игрока всеми преимуществами? Чтобы этот игрок решил, что исход боя предрешен? Чтобы обеспечить зрителям превосходное зрелище? Какая цель у этой игры?


Тихий снимает караван ранним утром. Для торговли это шаг невыгодный: за один день даже на самом бурном торжище нельзя сбыть и поменять сколько-нибудь выгодное количество товара, и при любых других обстоятельствах решение заместителя дарта было бы принято с большой неохотой, с требованиями последующей компенсации или прямой доплаты за утерянные барыши. Но Тихий не слышит ни одного возгласа недовольства, ни одного намека на несогласие, и думает, что они уже перестали быть караваном. Окончательно и бесповоротно.
И, пожалуй, их поспешное исчезновение с торжища Белой Базы – активного и выгодного для торговли – для умного постороннего наблюдателя послужило бы явным и очевидным доказательством этого. И, пожалуй, Тихий не считает существование этого наблюдателя таким уж гипотетическим.
Рагон своих людей уже тоже поднял. И если решение их вожака не вызвало никаких волнений, то согласие караванщиков удивило даже кочевников:
Во всяком случае, Мирт осмелился уточнить:
- А они, в смысле, что – уже все, что надо, продали? За один день?
- Нет, но оставаться здесь больше нельзя.
Рагон мрачно разглядывает растерянную физиономию помощника и сплевывает в песок.
- Стремно стало.
До тракта они добираются без задержек и дальше двигаются в обычном порядке: четверо кочевников на байках впереди, четверо позади, еще по паре следуют параллельными дороге неглубокими дюнами. За вечер и спокойную ночь люди отдохнули, двигаются уверенно, в хорошем темпе.
Воды, еды, кислорода вполне достаточно. И оружие есть. От кочевников никаких сигналов об опасности не наступает. Относительно слабый, устойчивый ветер не несет угрозы, и маячащая на горизонте буря вряд ли окажется сильной. Но Тихому отчаянно хочется приказать каравану двигаться быстрее.

URL
2013-09-28 в 15:00 

/винни-пух/
Черный просыпается ранним утром, когда небо только-только начинает светлеть. Ветер ночью не утихал, но был слабым и теплым, да и спал Черный под защитой байка. Увы, больше машиной воспользоваться не удастся, ни в качестве средства передвижения, ни в роли укрытия. Байк сдох вчера вечером, и все предпринятые Черным меры не смогли его реанимировать.
Черному жаль оставлять машину посреди песков. К байкам у него быстро образуется личное особенное отношение, как к чему-то живому. Ему нравится ездить на байке, ему нравится управлять машиной так непосредственно, вручную, чувствовать ее, как чувствуешь близкого человека. В его воображении байк получает собственные черты, и даже имя. И если бы байки, как катеры, оборудовали интерфейсом, он бы, наверное, постоянно болтал бы с машиной. Черный бережет «свои» байки, он старается чинить их, когда есть возможность, а не просто менять, он обожает гонять на них, ощущая под собой мощь многочисленных лошадиных сил. Оставить потом машину гнить в песках равносильно предательству. Тем более, что байк можно было бы легко починить, если бы это была не пустыня.
Черный вздыхает, раскурочивает панель управления, чтобы вытащить процессор и материнку, снимает батареи – как никак, в них больше половины осталось. Подумав, выковыривает навигатор, не столько затем, чтобы его использовать, сколько не желая оставлять маршруты в памяти. Привычно распределяет оставшуюся воду, консервы, кислород и, сориентировавшись по компасу, направляется в сторону тракта. Скорее всего на Белую Базу он уже не успеет, и придется догонять караван на тракте. Лишний день, придется экономней расходовать воду: отправляясь налегке, Черный оставил свои запасы воды и кислорода.
Он щурится в сторону рассветного неба: на горизонте словно поднимается тонкая розовая пелена, дымка, нежная и сияющая, за которой теряются утренние звезды. Черный качает головой, отворачивается и устремляется вниз по склону. Буря нагонит его не раньше, чем к полудню, и вряд ли будет сильной. Но это тоже задержка, а значит надо двигаться как можно быстрее.
Тихий справится с караваном. Договорится с «бугром» торжища, если у последнего вдруг возникнет что-то непредвиденное. Справится с кочевниками, если кто-то из них решит, что отсутствие дарта – уважительная причина для демонстрации силы и превосходства. Тихий сумеет организовать оборону в случае нападения бродячих кочевников. Но вот если бы он был вторым игроком в этой войне, что бы он сделал? Если бы его банду уничтожили, и он бы об этом узнал, то что бы он сделал?

Если спросить среднестатического человека в каком-нибудь благополучном мире Федерации, как изготовить бомбу, скорее всего, этот человек ничего внятного не скажет. Хотя, если опрашиваемый окажется инженером-технологом, пиротехником или даже медиком, возможно интервьюер получит взвешенный, информативный ответ. Если, конечно, респондент не обладает чувством черного юмора или не является «особистом» по призванию или профессии.
К не среднестатическим обитателям миров Федерации можно отнести: обитателей трущоб, районов военных конфликтов, приверженцев не склонных к смирению религий, военных, ученых, любознательных школьников и жителей миров неблагополучных, чей коэффициент агрессии превышает сакраментальную восьмерку. Последние, впрочем, предпочитают не рассуждать о том, как и из чего сделать бомбу, а осуществлять приготовление на практике и использовать с максимальным эффектом.
На Амой картина выглядит совершенно иначе. Наличие собственного, неприкосновенного, личного пользования чипа необыкновенно сильно сказывается на состоянии мозгов, так что общая лояльность граждан по отношению к властям достигает прямо-таки заоблачных величин. При таком положении вещей лишние знания оказываются не просто лишними, а несущими определенную угрозу и вызывающими того рода соблазны и сомнения, которые во все времена и во всех государствах позволяли пришить любознательному гражданину обвинение в государственной измене со всеми вытекающими последствиями. Посему чистейшей абстракцией становится не только практическая, но даже теоретическая сторона дела. В мире, где шаг влево или вправо от назначенного маршрута является основанием для расстрельной статьи, и приговор приводится в исполнение незамедлительно, осуществить какие-либо нелегитимные действия представляется затруднительным. Поэтому терроризм на Амой является статьей импорта, а редкие исключения – либо шпионами амойской СБ, либо камикадзе монгрельского происхождения. Впрочем, история Танагуры хранит данные лишь о двух таких исключениях.
Что же касается пустыни, то мало кто из ее обитателей не знает, как изготовить что-нибудь взрывающееся, горящее, взлетающее и убийственное в той или иной мере. Использование полезных сведений ограничивается близостью к военным базам и стойким стремлением к взаимовыгодному сотрудничеству, что в условиях пустыни является первым и единственным же гарантом выживания. Пустыня – не место для войны: здесь нет территорий, владение которыми могло бы приносить выгоду, здесь нет источников ресурсов, которые могли бы обеспечить власть. Здесь нет даже достаточного количества населения, над которым эту власть можно осуществить.
Тем более удивительно и странно то, что происходит в пустыне этой весной.
Белка откладывает в ящик готовый детонатор, кашляет – долго, натужно, выхаркивая зеленоватую вязкую слизь. На утоптанном песке мастерской плевки не сразу высыхают. Он с досадой смотрит на цвет выделений и сплевывает уже просто так, для души. Ни хрена этот кортикоид не помогает: как была дыхалка забита, так и осталась. Белка сует в рот жвачку «розовой ширки» и без интереса сосет. Вкуса «ширки» он больше не чувствует, но знает, что без обычной дозы быстро утратит способность нормально работать. А время сейчас такое, что соображать надо в два раза быстрее, а работать раз в пять лучше.
Хорошее, в общем-то, время, Белка не против.
В соседней комнате воняет раскаленным металлом, кто-то ругается, чертыханья перемежаются шумом сдвигаемых предметов и шагов. Белка хмыкает, но не сдвигается с места. Раз не орут и не бегут на улицу, значит, ничего особенного не произошло.
В дверной проем суется Хорек, горящим металлом воняет сильнее.
- Там это…. Ну-у…
- Загорелось, – подсказывает Белка.
- Не-е, - отрицательно крутит головой тот, - Лункс пришел, да с сигаретой и ввалился. Мы его выставили.
Белка задумчиво разглядывает подручного: малорослого, тощего, с острым подвижным лицом – удивительно похожего на зверька, именем которого называется. Сплевывает ярко-розовым на пол и уточняет.
- Один пришел?
- Да, - кивает и пожимает плечами Хорек. Лицо его при этом принимает с десяток выражений, от недоумения, до угрозы и восторга, они меняется так быстро, что кажется: лицо у Хорька двигается само по себе, без желания своего хозяина.
Как-то там такая болячка называется, но как именно – Белка уже не помнит. Чей-то синдром.
- Сейчас выйду.
Хорек выскальзывает из мастерской, нитки из дырявых обточенных камушков, что служат вместо двери, колышатся, каменные бусинки стукаются друг о друга с нежным мягким звуком. Белка прячет ящик с детонаторами в узкий люк прямо под ногами, туда же втискивает заготовки и остатки проволоки. Загребает ногой песок и слегка притопывает, придавая плите такой же вид, как у остального пола. Лункс – охотник известный, не доверять ему причин нет, но после того, как зимой они начали делать бомбы, у Белки стала развиваться паранойя.
Охотника он приглашает внутрь: жаркое ясное солнце начинающегося лета уже догнало температуру до плюс тридцати пяти.
- Живи, Лункс.
- Живи, Белка.
Белка машет рукой сунувшемуся Хорьку, тот понятливо кивает, и пока охотник удобней размещается на табурете, успевает притащить запотевший от холода сосуд благородной латуни в зеленых прожилках под ободками, пару вытертых до блеска жестяных стопок и раскуроченную армейскую консерву. Лункс одобрительно хмыкает, окидывая взглядом богатство на столе, и с достоинством ждет, пока хозяин разливает прозрачную огненную жидкость.
Самогон у Белки первоклассный: во-первых, его и впрямь гонят из чистого крахмала, а иногда даже и из армейского риса неустановленного за давностью лет срока, а во-вторых, очищают не через фильтры, а традиционным непогрешимым способом двойной перегонки. Понятно, что такой самогон – редкость, предлагается только дорогому гостю и является жестом значительным.
Наполненные стопки гость и хозяин подносят ко рту со всем достоинством и пониманием, выпивают неторопливо и приступить к закуске не спешат. Белка подслеповато щурится на дверной проем, не торопясь спрашивать. Лункс наслаждается ощущением жгучей горячей жидкости, медленно спускающейся в желудок.
- Хороша, - выговаривает наконец гость, блаженно улыбаясь под бородой. Белка кивает без выражения, наливает по второй.
Вторую пьют еще медленнее, ощущая значение жизни и ее скоротечность. Кидают в рот волоконце консервированного мяса, честно выращенного на плантации, а потому, собственно, мясом никогда и не бывшего, задумчиво жуют в такт своим мыслям.
Когда Белка тянется налить по третьей, Лункс степенно останавливает руку хозяина.
- Погодь, не торопись. Сначала дело перетрем.
Белка кивает, смотрит собеседнику в глаза. Взгляд у него острый, ясный, без каких-либо признаков расслабленности или опьянения – самогон Белку не берет.
- Перетрем. Сколько принес и откуда взял?

URL
2013-09-28 в 15:01 

/винни-пух/
- Затарился на Чертовой Печи, у Альбика. Он много всякой фигни таскает для этого дела, - указывает он пальцем на кувшин с «огненным зельем», - его ничем не удивишь. Хотя я и беру сразу по десять килограмм. Покалякал я с ним, как ты просил: вроде никто больше не заказывает. Как обычно, «зеленку», фильтры, осцилилку, ну и для «ширки» – аспирин, амперсин, притопан. Аспирина кто-то из Шмелей, тех, что в прошлом году на Веселой Лежке жили, взял аж три упаковки. Большие, медицинские. То ли торговать они собрались, то ли откупиться от кого-то.
- А стекло?
- Почти нет. Стеклом у нас только ты да Пенн с Южного интересуетесь. Но Пенн через Перевалку гоняет, ему оттуда ближе.
- Селитра?
- Нет, не было. Я и поспрашивал, и понюхал. Через Печь не провозили. Может еще откуда, но не через наших.
Белка кивает и снова берется за кувшин. Теперь Лукнс сам подставляет стопку, выпивает быстро, с кряканьем, и, блаженно прижмурившись, угощается консервой. Белка цедит самогон через зубы, испытывая одновременно злость и удовлетворение.
Аспирин, значит, с-суки. Ну ничего, с Черным они это дело не раз обсуждали, и когда он сюда доберется – все будет готово. И хрен вам, суки, будет, а не пустыня!

Тракт полого спускается между невысокими такырами, поблескивающими на солнце спеченной древней глиной. Кое-где через их склоны ссыпаются ручейки песка – следы позавчерашней бури, но дорога хорошо утрамбована, идти по ней легко. Впереди болтается на ветру цветастая тряпка «вперед смотрящего», сзади, если обернуться, можно увидеть такую же. Кочевников не видно: арьергард, с некоторым трудом вспоминает правильное название Тихий, оторвался почти на фарлонг, а боковые дозоры скрыты такырами – слышен только надсадный рев байков. Вообще, такая долина между такырами – очень удобное место, чтобы переждать бурю, чьи вестники уже появились на горизонте, но Тихий продолжает гнать людей вперед.
Чертов этот псевдо-блонди, свалившийся на голову Рагону, не просыхающий «бугор» со своими предчувствиями, трупы эти, зарытые непосредственно перед торжищем. Не мог «бугор» не знать, что там у него прикопано, а ни слова не сказал. А если и впрямь не знал, то дело еще хуже.
Он поворачивается назад, машет рукой Вуду. Второй помощник Черного, не отвечая, прибавляет темп и через несколько минут нагоняет Тихого. Тракт все еще находится в районе действия комплекса Белой Базы, и воздух здесь не просто годен для дыхания: по меркам пустыни он просто-таки роскошен.
Тихий сдергивает мешающую маску, спрашивает:
- Ты те гранаты, что у Ромика забрали, далеко держишь?
Вуд с некоторым удивлением смотрит на него, но отвечает без запинки:
- Три у меня, по одной у парней.
- Скажи-ка ты этим парням разделиться и держаться концов каравана.
Вуд внимательно, но без какого-либо внятного выражения осматривает долину, по которой спускается караван: тракт полого спускается вниз до поворота, сильных осыпей они не встречали, чьих-то следов не обнаруживали. Вуд вопросительно смотрит на собеседника:
- Ловушки ждешь?
Тихий неопределенно хмыкает:
- Уж больно место хорошее. Вроде и всю дорогу видишь, а на самом деле за такырами не то, что байка – танк не увидишь. И поворот этот.
- А… - Вуд замолкает, догадываясь, что ответит Тихий на вопрос о дозорных Рагона. Кочевники тоже кроме своей дорожки между такырами ничего толком не видят и не слышат за ревом моторов.
- Передай-ка остальным держать, что есть, наготове. И скажи, чтобы парни притормозили, мы их догоним.
Вуд кивает и идет вперед, чтобы нагнать впереди идущего караванщика и передать приказ Тихого. Тихий, наоборот, отстает и сам предупреждает людей. Позади его ждет уже пылающий «праведным гневом» Рагон.
- Какого людей колотишь? Или думаешь, мои парни следов бы не увидели? Или еще чего похлеще думаешь?
Рагон идет пешком, потому что свой «атаманский» байк отдал Черному, а ехать вдвоем с кем-то не позволяет авторитет. Да и удобней сейчас идти с караваном: если что – все знают, где его искать.
- Брось, - не обижается Тихий, - и увидели бы, и сказали. Но если ждет не просто банда, то и следов не найдешь. Да и не могут твои люди каждую щель просмотреть и в каждую кучу песка чанкером ткнуть.
- Ждешь, что нападут? Или слухи чьи-то?
- Жду. Место хорошее.
Рагон с сомнением оглядывается, невнятно бурчит под нос.
- Я б такое не выбрал. Ни хрена не видать и развернуться негде. На байке не подъедешь, на такырах затаиться – так невысокие. Разве что под песком спрятаться. Так для этого пехом надо караван обогнать, уложиться и где-то сигнальщика поставить, чтоб не пропустить. А сигнальщика мы б засекли уже.
Тихий согласно кивает: доводы Рагона логичны и основаны на большом опыте. Но Черный вот, чтоб узнать, почему на них не нападают, аж к Оракулу рванул. А он, Тихий, думает теперь, что их противники только этого и ждали.
За каким-то ж хреном сперли у того недоблонди коммуникатор?
- Может, и под песком. Может, ждут нас давно, а может и сигнальщик у них есть.
Рагон удивленно вздергивает рыжие косматые брови, пока не понимает смысла намека и оглядывается назад, разыскивая среди корявых, плавно раскачивающихся фигур караванщиков «ничейного шпиона», но не успевает ничего сказать. Цветная тряпка впередсмотрящего уже исчезла за поворотом, когда с левой стороны раздается вопль дозорных, характерный рев подбитой машины, а Тихий, набрав полные легкие воздуха, орет, перекрывая шум ветра и рев машин:
- Приготовить оружие! К склонам!
Ближе к голове каравана падает человек. Следующий за ним караванщик успевает отбежать на несколько шагов и тоже падает. И Тихий снова кричит:
- К склонам! Залечь в песок!
Тихий, упав на песок, перекатывается, снова вскакивает и, сделав несколько шагов, падает и откатывается в другую сторону. Он слышит короткие вскрики, шум ветра и рев двигателей с правой стороны, думает, что дозорных слева просто вырезали, хотя и не обязательно, потому что у нападающих гауссовы винтовки и, слава Юпитер, не пулеметы, снова вскакивает и, пока бежит к склону, пытается осмотреться.
Караван разделился на две неравные группы. На месте остаются лежать четверо, возможно кто-то из них и жив. Тихий успевает удивиться и обрадоваться тому, что пострадавших так мало, как буквально в футе от него песок взлетает фонтаном. Тихий падает, переворачивается, вскакивает и падает, стараясь двигаться как можно беспорядочней. Не-е, как бы не обучали бандитов работать с оружием, снайперы из них никакие.
Он добирается до сильно изрезанного склона уже ползком, осторожно приподымается над глиняными обломками. Нападающих не видно: то ли надеются перебить их, не испачкав рук, то ли ждут чего-то.
Тихий ползком перебирается по трещине назад. Спрятавшийся за грудой осколков караванщик тихо матерится, глядя на враз опустевший тракт, и Тихий жестом приказывает ему двигаться дальше. Тот кивает, и они ползут вдвоем. Кроме шума ветра ничего не слышно, и Тихий соображает, что Рагон успел добраться до своих дозорных справа, хотя и непонятно, как так быстро. А может, и не добрался, и кочевников больше не слышно, потому что напали с обеих сторон.
Они добираются до третьего склона. Песок взлетает чуть ли не перед носом, оба падают вниз, вжимаясь в грунт. Следующий фонтан взлетает намного дальше, и, воспользовавшись перерывом, Тихий кувырком преодолевает опасное открытое место. Караванщик, Линн его звать, четвертый раз ходит в большом караване, повторяет его маневр и, упав рядом, озвучивает догадку:
- У них, что, винтовка одна, что ли? Или стрелок?
- Винтовка – вряд ли. А стрелок, наверное.

URL
2013-09-28 в 15:02 

/винни-пух/
- А остальные что же?
- Сейчас начнут. Врубятся, что больше прицельным огнем никого не возьмут, и начнут.
Они оба вскакивают на ноги и, промчавшись почти тридцать футов, падают за камни как раз вовремя – песок взлетает за ними несколько раз, и как раз в нужное место – в довольно просторной расщелине сидит десяток человек замыкающей группы.
- Что делать? - деловито интересуется Сиггел.
- Гранаты. Сколько?
- У меня две и вон у Врона одна, у Дика и Чена еще. Ну и «лягушки» у всех.
Тихий кивает. «Лягушка» как продукт самопального творчества обладает куда меньшей взрывной силой и поражающей мощью, чем настоящая граната, но тоже пригодится, когда противник вынужден будет подойти поближе.
- Ждем, пока выйдут, подпускаем поближе, бросаем гранаты. Все, что есть.
- А подойдут?
- Да. Куда им деваться?
Тихий оборачивается, внимательно оглядывает глиняные склоны позади людей. Если с этой стороны тоже есть стрелок, их сейчас перестреляют, как куропаток. С другой стороны – а почему этого еще не произошло?
Почти тот час же из-за склонов раздаются рев мотора и громкие проклятия. Тихий надеется, что это Рагон добрался до своих парней и вместе они напали на вторую часть засады. Он успевает удивиться тому, что кочевники не напали одновременно с обеих сторон, как с правой стороны на тракт вырываются четыре машины.
Байки, с разгонниками, с усиленными батареями, рвут песок и глину, чуть ли не заваливаясь назад, похожие на вздыбленных адских лошадей, какими их рисуют в детских книжках о вампирах и Гончих. Стрелять из такого положения не слишком удобно и малоэффективно, но впечатление производит огромное. Сиггел, Врон и Флетч вместо того, чтобы швырнуть гранаты, падают, вжимаясь в песок, и не шевелятся. Остальные следуют их примеру, и Тихий, дернув Сиггела на себя, как ватную куклу, выдирает у него из рук гранату. Выдергивает чеку и, вскочив на ноги, кидает к колесам ближайшего байка.
Вот теперь стоит упасть на песок и прикрыть руками голову. Взрыв крошечной армейской штучки поднимает кучу песка, осколков, горячих кусков металла и бывшей живой плоти: граната взорвалась точно под передними колесами машины. Байк и его водитель разлетаются на куски, ближайшая машина, изрешеченная осколками, переворачивается, кочевник дико вопит, придавленный ее тяжестью, его одежда и свернутое полотно накидки начинают гореть, но его напарникам не до него. Один из кочевников устремляется к передней группе, а второй разворачивается и направляется к людям Тихого. Винтовки у него в руках не видно, и Тихий, все еще вжимающийся в песок, понимает остро и пронзительно: он смотрит в глаза своей смерти.
У кочевников тоже есть гранаты, просто они полагают винтовки более действенным оружием. Кроме вот этого.
Время растягивается, как резина, внезапно уместив в полминуты невероятно много всего. Тихий переворачивается, змеей соскальзывает ко все еще застывшему Сиггелу, одной рукой вытаскивает из внутреннего кармана плаща Сиггела гранату, а второй сжимает, активируя собственную «лягушку», подымается, опираясь на одно колено и остро сожалея о том, что нет в руках хоть самого простенького, хоть самого старенького автомата, швыряет «лягушку». Падает, чуть не вывернув ногу, за камень, судорожно отталкивается коленом, пытаясь переместиться, дотянуть тело до нужного места, дергает чеку и бросает с другой стороны камня гранату, до последней секунды сомневаясь в том, что получится.
Байк переламывается пополам, горячая взрывная волна прижимает людей вниз. Осколки, песок, куски металла и полиуглерода засыпают их сверху, больно впиваясь в тело, обжигая открытые участки кожи, вспарывая ткань толстой, пропитанной клеем и нитроновой пропиткой, продубленной грязью одежды. Кто-то вскрикивает, Тихий шипит сквозь зубы, вытаскивая кусок металла, впившийся в запястье. Он ждет еще с полминуты, пока на голову не перестанут валиться песок и осколки. Приподымается и осторожно выглядывает из своего укрытия.
Первый и второй взрыв почти совпали по времени. «Лягушка», посланная навстречу гранате, сбила ее с траектории, и та взорвалась с другой стороны тракта. Тихий коротко, бешено смеется, потом до боли закусывает губу: он не разучился, он все еще очень многое умеет. Да!
Тихий прыгает обратно к лежащим людям, орет, требовательно протянув руку:
- Гранату!
Один из караванщиков – в угаре Тихий даже не может вспомнить, кто это, хотя черт возьми, он же прекрасно помнит имена их всех, вообще всех людей Черного – приподымается, медленно, неуверенно, растерянно оглядываясь по сторонам. Тихий кидается к нему, едва удерживаясь от того, чтобы не схватить парня за шкирку и не встряхнуть основательно – ну да, Чен! его зовут Чен, идет второй раз, но еще пацан совсем и у него есть друг, этот друг приходил его провожать и, кажется, плакал – так что Тихий только протягивает руку, повторяет требовательно: «Гранату», и парень покорно и даже быстро вытаскивает гранату из пояса и сует в его ладонь. А сам, кажется, ищет «лягушку» или гвоздемет, но Тихому пока не до этого: он слышит возобновившийся рев мотора с левой стороны тракта и видит, как из-за такыра выбегают пятеро и несутся в их сторону.
Тихий падает на песок, машет рукой своим людям: «Пригнуться», ползет к облюбованному камню и осторожно выглядывает. Кочевники бегут к ним, у двоих винтовки, наверное, один из них и есть стрелок. Еще у двоих чанкеры и, рагон бы их побрал, один держит гранату в руке, и наверняка, она не единственная.
Если бы у них было время, если бы хоть чуть-чуть времени, они бы справились: дать нападающим приблизиться, одновременно бросить гранаты и добить чанкерами оставшихся. Но времени нет, и сражаться с противником, вооруженным огнестрельным оружием, людей никто не учил. Так что Тихому остается только сцепить зубы и ждать, пока те пятеро окажутся поближе. Потом Тихий понимает, что расстояние между ним и его группой слишком маленькое и та вторая пятерка с легкостью перебьет их всех, воспользовавшись гранатами, так что он подымается, и, согнувшись в три погибели, несется к глиняному наносу, последышу весеннего, уже забытого наводнения. Для укрытия он не годится, но за его крошечным холмиком – такое же крошечное ущелье, достаточно глубокое, чтобы скрыть упавшего в него человека и позволить ему ползком добраться до тракта почти вплотную. Один из бегущих останавливается, чтобы выстрелить, не попадает, и Тихий, шлепаясь в облюбованную яму, злорадно думает, что в полицейской школе бандитов никогда не обучали.
Для того, чтобы выстрелить, для того, чтобы поразить цель, недостаточно нажать на курок – нужно уметь это делать, и это умение дается нелегко и не вырабатывается путем сбивания банок из-под стаута на ровной площадке тира. Тихий подбирается ближе, вытаскивает «лягушку», выдергивает чеку у гранаты и замирает.
Три, два, один. В какой-то момент в памяти всплывают бессмысленные и бестолковые слова детской считалочки о многоножке, которая никак не могла пересчитать свои ножки, внутри груди что-то сильно толкается, говоря, что вот он, этот момент, он единственный, и Тихий, поднявшись на колени, правильным, отработанным на проклинаемой и обязательной институтской «военке» движением – замах из-за плеча – кидает гранату между третьим и четвертым противником, потому что именно у третьего он видит гранату, хотя рекомендации утверждают необходимость уничтожения ближайших противников. Убойная сила «малышки» действительно убойная, обоих бойцов, хотя расстояние между ними достигает положенных двадцати футов, разносит в клочья, осколки ранят последнего пятого, но первые два только быстрее бегут вперед, потом останавливаются и стреляют по нему.
Тихий падает, откатывается в сторону, кричит: «Стреляйте! Стреляйте!», снова вскакивает, бросая активированную «лягушку». Что-то с рукодельной гранатой не так, она крутится по песку, шипит и не взрывается, нападающий просто перепрыгивает через нее и бежит к Тихому. Вернее туда, где он только что был, потому что Тихий уже скатился по дну ямы и втиснулся в узкую трещину на склоне. Бандит стреляет, песочные фонтаны, один, второй, третий, взлетают все ближе и ближе к Тихому, четвертая пуля царапает глину выше по склону, и Тихий испытывает почти ирреальную досаду и обиду на непрофессиональность противника: идиот просто стреляет наобум, куда попало, тратя дорогой боеприпас. И даже если бы видел, где именно спрятался Тихий, даже тогда мог бы попасть только случайно, потому что не умеет, не привык стрелять на ходу, по движущейся мишени. Была бы у него винтовка – в одиночку справился бы со всем отрядом.
Тихий ловит лазерной точкой лоб бегущего и нажимает курок. Тот вздрагивает и падает, раскинув руки, словно пытаясь обнять напоследок небо, второй останавливается и падает, откатившись за труп и прикрываясь им. Тихий усмехается и подпирает предплечье руки с пистолетом, упершись локтем левой в землю. Как только кочевник шевельнется, или сюда доберется следующая группа нападающих, он снова выстрелит.
У него прекрасный автоматический пистолет: скорость 1200 выстрелов в минуту, дуга меньше 4 градусов, пуля способна пробить броню в 7 дюймов на расстоянии трех фарлонгов. У него нет главного – пуль. После схватки с отрядом Ромика в обойме осталось двадцать пуль.
Одна из них достается ведущему второй пятерки. Тот нелепо взмахивает руками, роняет винтовку и падает поперек тракта, но отряд это не останавливает: видимо, кто-то из них понял, что имеет дело с одиноким стрелком, а о том, что в караване Черного не может быть много боеприпасов, нападающие отлично осведомлены. Они тоже палят на ходу, и пара пуль выбивает глину прямо над головой Тихого. Он вжимается в трещину, проклиная случайную пулю-дуру и собственное положение: он не может выстрелить, определить его местонахождение теперь не составляет труда, так что Тихий готовится к тому, чтобы пропустить третью пятерку и, скатившись по склону в ту же самую яму, открыть огонь в спины. В этот момент раздается характерное шипение «лягушки», и взрыв сносит с ног одного их напавших.

URL
2013-09-28 в 15:02 

/винни-пух/
- А остальные что же?
- Сейчас начнут. Врубятся, что больше прицельным огнем никого не возьмут, и начнут.
Они оба вскакивают на ноги и, промчавшись почти тридцать футов, падают за камни как раз вовремя – песок взлетает за ними несколько раз, и как раз в нужное место – в довольно просторной расщелине сидит десяток человек замыкающей группы.
- Что делать? - деловито интересуется Сиггел.
- Гранаты. Сколько?
- У меня две и вон у Врона одна, у Дика и Чена еще. Ну и «лягушки» у всех.
Тихий кивает. «Лягушка» как продукт самопального творчества обладает куда меньшей взрывной силой и поражающей мощью, чем настоящая граната, но тоже пригодится, когда противник вынужден будет подойти поближе.
- Ждем, пока выйдут, подпускаем поближе, бросаем гранаты. Все, что есть.
- А подойдут?
- Да. Куда им деваться?
Тихий оборачивается, внимательно оглядывает глиняные склоны позади людей. Если с этой стороны тоже есть стрелок, их сейчас перестреляют, как куропаток. С другой стороны – а почему этого еще не произошло?
Почти тот час же из-за склонов раздаются рев мотора и громкие проклятия. Тихий надеется, что это Рагон добрался до своих парней и вместе они напали на вторую часть засады. Он успевает удивиться тому, что кочевники не напали одновременно с обеих сторон, как с правой стороны на тракт вырываются четыре машины.
Байки, с разгонниками, с усиленными батареями, рвут песок и глину, чуть ли не заваливаясь назад, похожие на вздыбленных адских лошадей, какими их рисуют в детских книжках о вампирах и Гончих. Стрелять из такого положения не слишком удобно и малоэффективно, но впечатление производит огромное. Сиггел, Врон и Флетч вместо того, чтобы швырнуть гранаты, падают, вжимаясь в песок, и не шевелятся. Остальные следуют их примеру, и Тихий, дернув Сиггела на себя, как ватную куклу, выдирает у него из рук гранату. Выдергивает чеку и, вскочив на ноги, кидает к колесам ближайшего байка.
Вот теперь стоит упасть на песок и прикрыть руками голову. Взрыв крошечной армейской штучки поднимает кучу песка, осколков, горячих кусков металла и бывшей живой плоти: граната взорвалась точно под передними колесами машины. Байк и его водитель разлетаются на куски, ближайшая машина, изрешеченная осколками, переворачивается, кочевник дико вопит, придавленный ее тяжестью, его одежда и свернутое полотно накидки начинают гореть, но его напарникам не до него. Один из кочевников устремляется к передней группе, а второй разворачивается и направляется к людям Тихого. Винтовки у него в руках не видно, и Тихий, все еще вжимающийся в песок, понимает остро и пронзительно: он смотрит в глаза своей смерти.
У кочевников тоже есть гранаты, просто они полагают винтовки более действенным оружием. Кроме вот этого.
Время растягивается, как резина, внезапно уместив в полминуты невероятно много всего. Тихий переворачивается, змеей соскальзывает ко все еще застывшему Сиггелу, одной рукой вытаскивает из внутреннего кармана плаща Сиггела гранату, а второй сжимает, активируя собственную «лягушку», подымается, опираясь на одно колено и остро сожалея о том, что нет в руках хоть самого простенького, хоть самого старенького автомата, швыряет «лягушку». Падает, чуть не вывернув ногу, за камень, судорожно отталкивается коленом, пытаясь переместиться, дотянуть тело до нужного места, дергает чеку и бросает с другой стороны камня гранату, до последней секунды сомневаясь в том, что получится.
Байк переламывается пополам, горячая взрывная волна прижимает людей вниз. Осколки, песок, куски металла и полиуглерода засыпают их сверху, больно впиваясь в тело, обжигая открытые участки кожи, вспарывая ткань толстой, пропитанной клеем и нитроновой пропиткой, продубленной грязью одежды. Кто-то вскрикивает, Тихий шипит сквозь зубы, вытаскивая кусок металла, впившийся в запястье. Он ждет еще с полминуты, пока на голову не перестанут валиться песок и осколки. Приподымается и осторожно выглядывает из своего укрытия.
Первый и второй взрыв почти совпали по времени. «Лягушка», посланная навстречу гранате, сбила ее с траектории, и та взорвалась с другой стороны тракта. Тихий коротко, бешено смеется, потом до боли закусывает губу: он не разучился, он все еще очень многое умеет. Да!
Тихий прыгает обратно к лежащим людям, орет, требовательно протянув руку:
- Гранату!
Один из караванщиков – в угаре Тихий даже не может вспомнить, кто это, хотя черт возьми, он же прекрасно помнит имена их всех, вообще всех людей Черного – приподымается, медленно, неуверенно, растерянно оглядываясь по сторонам. Тихий кидается к нему, едва удерживаясь от того, чтобы не схватить парня за шкирку и не встряхнуть основательно – ну да, Чен! его зовут Чен, идет второй раз, но еще пацан совсем и у него есть друг, этот друг приходил его провожать и, кажется, плакал – так что Тихий только протягивает руку, повторяет требовательно: «Гранату», и парень покорно и даже быстро вытаскивает гранату из пояса и сует в его ладонь. А сам, кажется, ищет «лягушку» или гвоздемет, но Тихому пока не до этого: он слышит возобновившийся рев мотора с левой стороны тракта и видит, как из-за такыра выбегают пятеро и несутся в их сторону.
Тихий падает на песок, машет рукой своим людям: «Пригнуться», ползет к облюбованному камню и осторожно выглядывает. Кочевники бегут к ним, у двоих винтовки, наверное, один из них и есть стрелок. Еще у двоих чанкеры и, рагон бы их побрал, один держит гранату в руке, и наверняка, она не единственная.
Если бы у них было время, если бы хоть чуть-чуть времени, они бы справились: дать нападающим приблизиться, одновременно бросить гранаты и добить чанкерами оставшихся. Но времени нет, и сражаться с противником, вооруженным огнестрельным оружием, людей никто не учил. Так что Тихому остается только сцепить зубы и ждать, пока те пятеро окажутся поближе. Потом Тихий понимает, что расстояние между ним и его группой слишком маленькое и та вторая пятерка с легкостью перебьет их всех, воспользовавшись гранатами, так что он подымается, и, согнувшись в три погибели, несется к глиняному наносу, последышу весеннего, уже забытого наводнения. Для укрытия он не годится, но за его крошечным холмиком – такое же крошечное ущелье, достаточно глубокое, чтобы скрыть упавшего в него человека и позволить ему ползком добраться до тракта почти вплотную. Один из бегущих останавливается, чтобы выстрелить, не попадает, и Тихий, шлепаясь в облюбованную яму, злорадно думает, что в полицейской школе бандитов никогда не обучали.
Для того, чтобы выстрелить, для того, чтобы поразить цель, недостаточно нажать на курок – нужно уметь это делать, и это умение дается нелегко и не вырабатывается путем сбивания банок из-под стаута на ровной площадке тира. Тихий подбирается ближе, вытаскивает «лягушку», выдергивает чеку у гранаты и замирает.
Три, два, один. В какой-то момент в памяти всплывают бессмысленные и бестолковые слова детской считалочки о многоножке, которая никак не могла пересчитать свои ножки, внутри груди что-то сильно толкается, говоря, что вот он, этот момент, он единственный, и Тихий, поднявшись на колени, правильным, отработанным на проклинаемой и обязательной институтской «военке» движением – замах из-за плеча – кидает гранату между третьим и четвертым противником, потому что именно у третьего он видит гранату, хотя рекомендации утверждают необходимость уничтожения ближайших противников. Убойная сила «малышки» действительно убойная, обоих бойцов, хотя расстояние между ними достигает положенных двадцати футов, разносит в клочья, осколки ранят последнего пятого, но первые два только быстрее бегут вперед, потом останавливаются и стреляют по нему.
Тихий падает, откатывается в сторону, кричит: «Стреляйте! Стреляйте!», снова вскакивает, бросая активированную «лягушку». Что-то с рукодельной гранатой не так, она крутится по песку, шипит и не взрывается, нападающий просто перепрыгивает через нее и бежит к Тихому. Вернее туда, где он только что был, потому что Тихий уже скатился по дну ямы и втиснулся в узкую трещину на склоне. Бандит стреляет, песочные фонтаны, один, второй, третий, взлетают все ближе и ближе к Тихому, четвертая пуля царапает глину выше по склону, и Тихий испытывает почти ирреальную досаду и обиду на непрофессиональность противника: идиот просто стреляет наобум, куда попало, тратя дорогой боеприпас. И даже если бы видел, где именно спрятался Тихий, даже тогда мог бы попасть только случайно, потому что не умеет, не привык стрелять на ходу, по движущейся мишени. Была бы у него винтовка – в одиночку справился бы со всем отрядом.
Тихий ловит лазерной точкой лоб бегущего и нажимает курок. Тот вздрагивает и падает, раскинув руки, словно пытаясь обнять напоследок небо, второй останавливается и падает, откатившись за труп и прикрываясь им. Тихий усмехается и подпирает предплечье руки с пистолетом, упершись локтем левой в землю. Как только кочевник шевельнется, или сюда доберется следующая группа нападающих, он снова выстрелит.
У него прекрасный автоматический пистолет: скорость 1200 выстрелов в минуту, дуга меньше 4 градусов, пуля способна пробить броню в 7 дюймов на расстоянии трех фарлонгов. У него нет главного – пуль. После схватки с отрядом Ромика в обойме осталось двадцать пуль.
Одна из них достается ведущему второй пятерки. Тот нелепо взмахивает руками, роняет винтовку и падает поперек тракта, но отряд это не останавливает: видимо, кто-то из них понял, что имеет дело с одиноким стрелком, а о том, что в караване Черного не может быть много боеприпасов, нападающие отлично осведомлены. Они тоже палят на ходу, и пара пуль выбивает глину прямо над головой Тихого. Он вжимается в трещину, проклиная случайную пулю-дуру и собственное положение: он не может выстрелить, определить его местонахождение теперь не составляет труда, так что Тихий готовится к тому, чтобы пропустить третью пятерку и, скатившись по склону в ту же самую яму, открыть огонь в спины. В этот момент раздается характерное шипение «лягушки», и взрыв сносит с ног одного их напавших.

URL
2013-09-28 в 15:02 

/винни-пух/
Тихий думает, что то, что он испытывает, должен ощущать сержант, вывевший в первый настоящий бой роту желторотых курсантов: очухались, парни очухались и начали действовать. Стрелять караванщики тоже не умеют, но бросить пару «лягушек», укрывшись за сброшенным грузом, и прицельно использовать чанкеры и гвоздеметы вполне способны. Если не считать гранат, то тактика защиты не особенно отличается от маневров каравана при нападении обычных кочевников.
Тихий, воспользовавшись моментом, выглядывает из укрытия. Оставшихся в живых двоих кочевников – один раненый, второй, по его расчетам, жив-здоров – на дороге уже не видно. То ли скатились на другую сторону тракта, то ли укрылись за лежащим трупом. Скорее первое, не стоит недооценивать противника, потому что та третья пятерка боевиков, которая выбралась на тракт уже без байков, на дороге тоже не видна, а значит, и собственный опыт захвата караванов у них есть, и опыт работы с оружием тоже есть. В отличие от его ребят. Тихий, прижимаясь к земле и работая локтями и коленями, ползет ближе к тракту, когда кто-то из караванщиков подымается на ноги и бросает гранату по направлению к тому месту, где, по-видимому, укрылись нападающие. Он шипит сквозь зубы «блядь!», прекрасно понимая, что уже не успеет, ничего не сможет ни сделать, ни сказать, граната падает с другой стороны тракта, взрывается, подымая в воздух массу песка и камней. Гораздо левее, гораздо ближе к его людям, чем он ожидал, раздается выстрел, второй, третий. Стреляют сразу несколько человек и, похоже, из разного оружия, кто-то попадает, и его человек, Дик – он внезапно вспоминает имя, вздрагивает, из спины его толчком выплескивает кровь, Дик падает и застывает на месте.
Тихий ползет быстрее, между последними завалами камней перебегает, надеясь на плохую меткость стрелков. Меткость – да, плохая, но стреляют несколько, так что пуля-дура, для которой здесь нет альтернативы, успевает оцарапать ему плечо, но он уже на месте, он добрался до своих. И мысленно выругавшись, и мысленно же поблагодарив сволочь сержанта, гонявшего их до седьмого пота под проволочным заграждением, Тихий скатывается под защиту склона и выкрикивает:
- Не подыматься! Ползком за склон, держитесь расщелин!
- Но…
- Двигайтесь! – перебивает он Флетча и сам ползет за этот второй склон, который даже и не склон, просто складка рельефа. Но им нельзя здесь оставаться, их расстреляют, если они останутся на месте. Кочевники начинают стрелять почти сразу, свист пуль заставляет двоих парней перед ним остановиться и вжаться в землю. Тихий толкает их в спину, бьет по заднице, по плечу – куда попало, заставляя двигаться. Повернувшись вправо, он видит, как высоко впиваются пули в склон – ни черта кочевники не видят их, главное не подыматься и не попасть под гранату, если они у них еще есть. А они должны быть, так что Тихий торопит парней, выкрикивая и почти не слыша себя:
- Быстрей, мать вашу! Быстрей!
Там, впереди, где собралась первая группа, где остался Вуд, тоже идет бой, и он даже не видел, сколько там нападающих. Ревут двигателями и со стороны такыров, и Тихий думает, что Рагон и его люди не смогут удержать там вторую часть отряда, так что положение у них аховское, но не безнадежное. И они действительно успевают отползти, то есть покинуть свое подобие укрытия, когда взрыв гранаты накрывает их, присыпая песком и глиной. Бросавший не рассчитал и кинул гранату немного дальше, чем следовало.
Тихий успевает прикрыть голову руками и капюшоном. Осколки больно бьют по рукам, по спине, плечо тут же отзывается, и Тихий отчетливо ощущает, что плечо мокрое, а значит ранили его сильнее, чем он полагал. Но это сейчас не важно, и он, приподнявшись, толкает лежащего перед ним Флетча и повторяет:
- Двигаемся.
Флетч ранен. Тихий видит осколок, вертикально торчащий у того из спины, тянется, выдергивает его одним точным движением. Парень глухо вскрикивает, Тихий снова толкает его в бок – рана не смертельная, болезненная, но не смертельная, главное выбраться отсюда – и ползет вперед. Кто-то впереди громко ругается, Тихий с трудом узнает голос Сиггела и двигается быстрее. Потом граната взрывается позади них, и песок, глина, камни снова засыпают их с головой.
Выплюнув кровь с прикушенного языка, Тихий подымает голову, стряхивая песок, оглядывается и вновь тормошит Флетча. Им нужно уйти с прямой линии, им и так сказочно везло, но третья граната их достанет. Он шарит взглядом по глинистым склонам, по краю тракта, такому твердому и надежному здесь – их здесь накроют, как котят, просто забросают гранатами и все. Потом он видит Сиггела, который машет рукой и выглядит как-то странно, неожиданно, чертыхается про себя и, толкнув Флетча, заставляет того ползти немного в сторону. Сиггел кажется таким странным, потому что над песком видны только его голова и часть плеча, рука, поднятая в жесте, кажется чем-то отдельным. Монгрел нашел глубокую надежную трещину, и если они успеют, то будут спасены.
И они успевают, действительно успевают. Последние футы Тихий бежит, таща за собой Флетча, и прыгает в яму, когда позади раздается тот самый третий взрыв, и их вновь накрывает песком и камнем. Но они уже в безопасности, ну то есть как бы в безопасности: кочевники здесь, неизвестно сколько их, хотя и так понятно, что чертовски много, но по крайней мере, они получают передышку.
Сиггел хлопает Тихого по плечу и тот еле сдерживает крик – чертовски больно.
- Сколько их? И что делать будем?
Тихий прикидывает. Первый отряд на байках состоял из четырех человек, второй из пятерых, третий тоже из пятерых. А ведь кто-то еще воюет с первой частью каравана, и кто-то еще сражается с людьми Рагона по ту сторону гряды. Значит, нападающих не меньше тридцати, по числу каравана. Тихий обводит взглядом собравшихся: Флетч шипит, прижимаясь спиной к стене, Врон перетягивает эластичным бинтом предплечье, Курт то же самое делает с лодыжкой. Нет Дика и…
- Манга сразу подстрелили, - поясняет Сиггел, - и Вальша позже, когда вторая группа сюда добралась, Ну и Дика, когда… - и тут же без перехода спрашивает, - что делать будем?
Тихий сплевывает – снова кровь, язык распух и плохо ворочается.
- Сколько у нас винтовок?
- Три. Остальные у передних остались. Патронов двадцать штук, еще с десяток «лягушек» есть, и одна граната.
И все – звучит в голове у Тихого. То есть, совсем все: даже с учетом «наследства» Ромика у них боеприпасов было только на один бой. И уж точно не с подавляющим численным превосходством противником. А как следующий бой? Как дальнейшая война? Тихий качает головой, отодвигая бессмысленные размышления, и говорит:
- Нам надо их выманить. Гасить по-пустому они скоро прекратят и попробуют посмотреть, что от нас осталось. Сделаем так…


Келли тихо шипит, медленно оседая на пол, замирает на пару минут и прикрывает глаза. Исключительно по привычке, потому что в подземельях не видно ни черта. Конечно, фонарь у него есть, и даже не один, вот только батарейки в нем, и даже не в одном, оказались разряженными, так что все, на что имеет еще смысл надеяться – это керамическая зажигалка и куски майки или маски. Остальное: плащ, брюки, фуфайка гореть не будут – или тлеть, или дымиться.
Келли несколько раз медленно, сосредоточенно переводит дух, мысленно представляя, как он встанет, как поправит сумку, которую из-за лопнувшего ремня теперь так неудобно нести, как проведет ладонью по шершавой, холодной до дрожи стене, и двинется дальше – медленно и осторожно, нащупывая ногой пол, соблюдая равновесие и не думая о цели. Это первое, чему научил его черный дикарь со сверхцивилизованной, передовой и развращенной планеты: не думай о том, куда ты идешь – просто иди.
Ребра по-прежнему чертовски болят, и Келли подозревает, что там у него что-то совсем уж нехорошо стало. Раны, полученные в бою с Ромиком и его бандой, затянулись и даже почти не чесались. Но вот удар ножа, скользящий, едва задевший ребра, но поверх свежей, двухдневной давности раны, был очень некстати. Келли кое-как перебинтовал себя, заклеив скотчем края, но эта временная повязка давно пришла в негодность – нужно остановиться и нормально заклеить рану. Биоклей, гелевую повязку, пластыри, даже противоожоговую сыворотку, которая каким-то чудом оказалась у Автоклава, ему удалось сохранить. И поскольку эту часть поклажи он приготовил сам, под зорким наблюдением Ганта и самого «бугра», то имеет все основания полагать лекарства действующими, а пластыри не очень просроченными.
Келли прикидывает, сколько времени займет перевязка, сколько придется истратить полосок ткани, которые тоже сначала нужно оторвать, вздыхает и подымается на ноги. Нет смысла тратить время. Если он дойдет до ущелья Мангары, то сможет и перевязку сделать нормально. А если нет, то и огород городить незачем.
Келли фыркает: присказка эта, ни на что непохожая, слышана была когда-то от Тихого, и что она означает буквально, Келли так и не понял. При мысли о Тихом он сразу же вспоминает такыр, «Нону», сумасшедший, настоящий бой, о котором раньше только в учебных программах читал, усмехается, думая о себе с гордостью. Как ни крути, а он не струсил ни разу, не испугался – разве что за друга, он справился, победил противника. А значит, и сейчас сможет.

URL
2013-09-28 в 15:03 

/винни-пух/
Келли осторожно делает шаг вперед, аккуратно, плотно ставит ступню на пол: поскользнуться и подвернуть лодыжку сейчас – значит просто сдохнуть без вариантов, переносит вес тела и, скользнув ладонью по стене, делает следующий шаг. Он помнит, что надо думать о следующем шаге, как учил Черный, о том, чтобы удержать равновесие, о том, чтобы дышать спокойно и медленно, и больше ни о чем не думать. Больше ни о чем.
Келли внимательно прислушивается. Шансов на то, что неведомые шпионы Сталлера, или Винта, или кого там еще, рискнут без проводника и ринутся за ним в катакомбы, практически нет. Но упускать и эту мизерную возможность не хочется. Достаточно того, что по вине своей излишней, как выяснилось, доверчивости, он остался без фонарей, нагревательной плитки и, как он опасается, без еды тоже. Воду, к счастью, принес ему Гант, так что от жажды – первого убийцы пустыни, он не умрет. А если выберется отсюда, то голод ему тоже особо грозить не будет. Из ущелья до Старого Города четыре дня пути – выдержит. О том, что он потерял много крови, Келли старательно не думает. Тем более, что крови по его прикидкам вытечь сильно много не успело, так что есть все шансы выжить. Надо только идти вперед.
Келли делает следующий шаг. Ступня, почти не отрываясь, скользит по корявой глине, но в конце шага почти половина оказывается повисшей в воздухе. Сцепив зубы, Келли осторожно опускается на корточки, ощупывает впереди пол. Ладони находят старые, закругленные края обвала, и Келли удовлетворенно кивает: Гант подробно объяснил ему дорогу, так и не потребовав объяснений, хотя недоумение и даже обида были явно прописаны на добродушной физиономии монгрела, и теперь его любопытство принесло плоды. Он сумел-таки выбраться в нужное ответвление лабиринта.
Хорошо. Теперь надо добраться до противоположной стены и найти остатки террасы, рухнувшей когда-то от очередного землетрясения. Те самые, что по словам Ганта способны выдержать вес не слишком крупного человеческого тела. Вообще-то, проводник, сгинувший примерно на сороковой минуте перехода «через Альпы» и потому лишенный почетного звания Суворова, как окрестил его про себя Келли, утверждал, что остатки способны выдержать даже Ганта. Но где тот проводник, где Гант, теперь уже неизвестно, и призвать к ответу в ближайшем будущем никого не получится. Келли замечает, что внутренний монолог его изобилует красноречивыми многословными рассуждениями, а это явный признак страха.
На ощупь на противоположной стене он ничего не находит, а вспышка крохотной зажигалки не особенно проясняет дело. Можно сделать фонарь из воздуха, если ты какой-нибудь особенно одаренный житель чего-то вроде Катароны, можно сотворить светящийся шар, если ты волшебник, чего лично Келли в природе пока не наблюдал, но мало ли что на свете бывает. Можно сделать факел из подручных средств, которых, как ни грустно, тоже мало. Келли снова ловит себя на изрядном многословии и роется в карманах.
Честно говоря, он просто боится обнаружить на месте напалма, бережно хранимого в контейнере на всякий непредвиденный случай, что-нибудь неправильное, негорючее или еще что. Контейнер делает вид что он – армейская консерва больших размеров, и обычно не вызывает подозрения. Обманку эту Келли выловил в прошлом году на торжище Старой Озы и остался страшно ею доволен. Хитро сделанный наподобие термоса со специальным абсорбирующим слоем контейнер позволял спокойно таскать любые взрывчатые вещества на виду любых химических датчиков. Контейнер Келли лично проверил, получил после доклада бодрящую выволочку от Черного, и с тех пор не расставался с полезным девайсом. Правда, заменил начинку обычным напалмом: затеянная Черным масштабная система сигнализации требовала постоянного наличия горючего вещества под рукой.
Келли натягивает перчатку, аккуратно вскрывает контейнер и, мысленно поблагодарив Песчаную Деву, отковыривает кусок. Для пустыни, где экономия места есть гарантия выживания, сгущенный до студнеобразного состояния напалм гораздо выгодней, да и обращаться с ним удобней. Закрыв и загерметизировав упаковку, Келли отрывает очередной лоскут от многострадальной майки, укладывает горючий «студень» на тряпку, поджигает и быстро удаляется на пару шагов. Напалм, конечно, не взрывается, но горит страшно. Впрочем Келли это сейчас не заботит, он осматривает стены на предмет тех самых остатков террасы и ничего похожего не видит ни слева, ни справа, и когда уже готов завопить от злости и разочарования, замечает упомянутые остатки на уровне чуть выше своей головы.
Несколько секунд Келли смотрит на выступ, не шире трех ладоней, но вполне прочный, тянущийся над обрывом до противоположного его края, потом усиленно трет лицо и начинает хихикать. Не составляет никакого труда ухватиться за край выступа, подтянуться и, соблюдая известную осторожность, добраться до того края. Если, конечно, у решившегося на этот подвиг не повреждено плечо, не порезан ножом бок и недавние пулевые ранения не ограничивают его движений. Или, если бы у этого решившегося был под рукой здоровый спутник. Келли еще с пару секунд смеется и затихает с болезненным стоном. Ганта жаль, чертовски, страшно жаль. Он не видел, как тот погиб, он упорно греет душу надеждой, что здоровенный, сильный монгрел удрал, отмахался от противников, но все равно жаль, что нет с ним его заботливой и занудной наседки.
Келли вытаскивает нож, примерившись, всаживает кончик в трещину на стене и мерными ударами загоняет немного глубже. Он сделает зарубки, обычные, достаточно глубокие зарубки, чтобы можно было пару раз переставить ноги и подняться-таки до выступа. И пойдет дальше. Сначала остановится, чтобы сделать более качественную перевязку, а потом двинется дальше.
Он найдет способ добраться до Черного. Или передать информацию. Или сделать что-нибудь. Так или иначе, но он не собирается сдаваться.

Когда прогуливающегося по площади Келли внезапно облапил и попытался прижать к груди коренастый, покрытый оспинами монгрел, он еще не догадывался, с чем столкнулся. Он не успел узнать «пришельца» – хотя вроде бы и видел его в Старом Городе. Лишь успел удивиться неожиданно бурной встрече, успел отметить удивление и тревогу на лице Ганта, как обычно сопровождающего своего подопечного, но ни отвести удар, ни отклониться толком не успел. Спасла его, как ни странно, именно повязка: нож натолкнулся на плотные эластичные бинты, которые Келли по настоянию того же Ганта все еще таскал в качестве своеобразного бандажа, отклонился от цели, и вместо того, чтобы пробить печень, скользнул по касательной, вспарывая бинты, кожу и верхние мышцы. Ощутив неострую, режущую боль, Келли попытался отстраниться, но «знакомец» неожиданно обхватил его за шею и притянул к себе, словно для поцелуя. Келли почувствовал мазок сухих сжатых губ на своей щеке, почувствовал горячую жидкость, текущую по боку и с удивлением понял, что его убивают. Это была верная, но такая странная мысль, что кроме недоумения – кому он нужен здесь, сейчас, раненый? – она не вызвала даже страха. Вместо того, чтобы пытаться вырваться, Келли протянул руку вниз, вцепился в пах прижимающегося к нему монгрела и резко дернул.
Убийца взвыл, в свою очередь пытаясь отодвинуться, и сгорбился от боли. В следующую минуту Келли зажал рану вместе с ножом правой рукой, а левой ударил убийцу в солнечное сплетение. Не попал, да и удар вышел слабым, но Гант, наконец-то понявший, что отнюдь не встречу старых любовников наблюдает, в два шага настиг убийцу и нанес сокрушительный удар тому по голове.
Тот без звука рухнул на песок, Келли, морщась, опустился на корточки – боль уже давала себя знать – и взмахнул рукой.
- Гант, нет! Надо узнать, от кого он.
В глазах защипало так сильно, словно песку кто насыпал: удивительно обидным, бессмысленным показалось умереть сейчас, здесь, совершенно бесполезным образом, потом перед глазами все поплыло и очнулся он уже только в своем «лазарете».
- Везет тебе в драке, парень, - покачал головой Автоклав, наблюдая, как дружку Черного накладывают новую повязку. Рана действительно была не слишком серьезной и у нормального здорового человека затянулась бы меньше чем за пару дней. Парню чертовски повезло или убийце чертовски не повезло, потому что имей тот дело с этим самым нормальным здоровым человеком без плотной повязки на груди и ребрах, лежал бы здесь не вновь раненый ослабленный помощник Черного, а вполне себе труп. Автоклав вновь мысленно взвешивает ценность поддержки Черного и угрозу со стороны явно сильного и не брезгующего никакими методами противника, и мысленно же вздыхает. Возможно, если бы он был один или хотя бы только с семьей, он и бросил бы сомнительное дело защиты пустыни. Но у него за плечами было целое поселение, полсотни людей, которыми он управлял, порой безжалостно и жестоко, но за которых привык отвечать и о которых привык заботиться, так что выбора на самом деле у него нет.
- Зато в любви не везет!
Келли усмехается, вполне бодро и зло, ждет пока «доктор» Шеен не закончит перевязку и не выйдет из комнатушки. Усмешка тут же сползает с его лица, и он деловито спрашивает:
- Что удалось узнать?

URL
2013-09-28 в 15:04 

/винни-пух/
В том, что «сынки» Автоклава уже начала работать с убийцей, Келли не сомневается. Правда есть вероятность, что Автоклав не захочет сказать все, что выдал несостоявшийся киллер, но совсем отмолчаться ему тоже невыгодно. Не после того, как он у всех на виду отхаживал помощников Черного, и не после того, как отвоевавшую, но все еще боеспособную «Нону» перетащили на Серые Камни. Празднество было похлеще свадьбы.
- Да ни хрена. Пришли, предложили, не смог отказаться. Имя не называли, а типа указали еще в Городе.
Келли презрительно фыркает:
- Ага. И он ждал два месяца, чтобы потом следом за караваном топать.
Об отбытии которого все знали. А вот о ранении и месторасположении Келли могли узнать только от купцов из абр, ходивших до Реки за этот месяц. И то не сразу, а только за последние две недели. Потому что первые две Келли лежал, не вставая, и Автоклав его от чужих глаз берег. Как в воду глядел.
- Ты его знаешь?
Келли пытается вспомнить, где и когда он видел своего убийцу. Лицо знакомое, совершенно точно, но где они пересекались, действительно ли в Старом Городе, и важно ли это обстоятельство – воспризвести не получается. Он с тоской вспоминает основы психологии, на курс которой он записывался исключительно потому, что предмет читался перед логистикой и можно было дополнительно подготовиться к зачету – кто там будет проверять активность студента на дополнительных занятиях? – в голове крутится незабвенный Фрейд, как основоположник всего и вся, и комплексная гештальт-терапия, от которой осталось только название. Не очень обнадеживающе.
- Да. В смысле видел. Но где и когда – не помню.
Келли садится на край лежака, прислушиваясь к ощущениям: особой боли или неудобства он не испытывает – рану зашили, заклеили и бинты приладили. А добрый доктор бармалей даже вколол что-то обезболивающее. Келли мысленно вздыхает, представляя во сколько ему обошлось бы «лечение» при обычных обстоятельствах, и подозрение, что Автоклав задолжал Черному гораздо больше добрых торговых отношений и боевого орудия, только крепнет.
- Но посмотреть поближе и повнимательней очень хочется.
Автоклав кивает:
- Давай. Я велел своим морду его пока не трогать.
С методами «работы» или принудительного приобщения к давно известной истине, что с ближними надо делиться информацией, Келли знаком довольно близко. С обоих сторон. Так что вид мужчины, висящего на вывернутых назад руках, его не смущает. Лицо парни действительно не трогали.
Келли подходит поближе. В нос ударяет запах пота, крови и мочи, киллер подымает голову, криво усмехаясь при виде жертвы.
- Что, милок, не побрезговал придти посмотреть?
Келли не обращает внимания, сосредоточенно, долго рассматривает то лицо,то полуголый торс монгрела, не столько пытаясь найти знакомые черты, сколько прислушиваясь к самому себе. Невозможность вспомнить этого человека раздражает. Дергает внутри что-то болезненное, заставляет отвернуться и попытаться выбить правду из него, ударить, и Келли отступает. Он знает этого человека, и с ним связано что-то дурное, что-то, что он отказывается вспоминать.
- А сколько тебе дали за меня?
- С головой хватит, - насмешливо усмехается монгрел и сплевывает кровь.
- Это как – утонуть что ли? - Келли не к месту вспоминает, как на тех самых дополнительных занятиях упоминалось, что для того, чтобы понять, что человек чувствует, надо смотреть не только на лицо, но и на руки. Но вот беда: руки монгрела скручены нейлоновым канатом и почти не видны.
- Тебе и не снилось, топляк, – убийца снова сплевывает набежавшую в рот кровь, - для таких как ты и десять кредитов – куча денег, крысюк драный.
Куча денег – сильное выражение, и с головой выдает жителя Цереса или Старого Города. Но в Цересе худо-бедно, а проводят профилактические компании, так что жители 9-го района, надышавшись противоалергенных средств, распыляемых прямо в воздухе, или наглотавшись специально обрабатываемой раз в месяц водички, от эпидемий застрахованы и редко болеют кожными болезнями. А лицо убийцы покрыто старыми и свежими оспинами, которые остаются после лишая. Значит, все-таки Старый Город. Куча денег там имеет меньшее значение, чем в Цересе, но большее, чем в пустыне.
- А тебе, значит, пообещали больше, - Келли пытается сходу вспомнить контрабандистов и людей из Нил Дартс, с которыми имел дело тогда, пять лет назад, когда прибыл на Амой. Он так спешил исчезнуть, что перестал быть законопослушным туристом уже на вторые сутки: полдня он потратил на поиск нужного почтового адреса, а еще полдня ожидал специалиста.
Специалист, правда, сразу предупредил его, что избавление от чипа не является гарантией сохранения инкогнито. Келли, покивав с видом прожженного знатока, отправился в Церес, где по предварительной договоренности его ждали знакомые знакомых по контрабанде, готовые за определенную плату предоставить жилье и относительную безопасность новоявленному гражданину 9-го района. Когда он добрался до места и нашел знакомых знакомых, гарантии, обеспеченные деньгами и договоренностями, закончились. В Цересе существовала своя полиция, по непонятным причинам плохо относящаяся к топлякам, или к некоторым из них, и Келли оказался примерно в тех же застенках, которых пытался избежать, сбежав на Амой.
Что именно хотели от него заказчики ареста или хозяева цересской полиции, о которых он узнал значительно позже, осталось неизвестным. Воспользовавшись результатом плохо проведенного обыска, Келли устроил фейерверк в кабинете допроса и сумел сбежать от местных копов-бандитов, не привыкших к таким проворным арестантам. А дальше выхода уже не было: или сдаваться какой-либо версии СБ, или направиться в Старый Город – место не только для инопланетян, но и для большинства амойцев легендарное и практически несуществующее.
Сколько и как он провел там времени, Келли вспоминать не любит. Иногда ему кажется, что настоящая его жизнь началась только тогда, когда он попал в пустыню, в свой первый караван. А до этого шла следом крысы не для каждого любопытного.
А значит, незнакомый монгрел родом откуда-то из этого пятилетнего прошлого. Есть что-то такое в его поведении, в его голосе, намекающее на личное.
- Тебе и не снилось, - повторяет монгрел, скаля зубы. Зубы не все, усмешка выходит щербатая и оттого какая-то недоделанная. Келли подходит к нему вплотную, говорит с тем же интимным намеком, который ему чудится в голосе пленника.
- Мы что, трахались? Тебе понравилось?
На миг глаза пленника расширяются, что-то вроде страха или испуга появляется на лице и стирается похабным подмигиванием:
- Это тебе понравилось, сучка. Ты та-ак стонал, так подмахивал. Любо-дорого смотреть.
- Ага, - Келли слышит, как Гант за его спиной угрожающе шевелится, но не обращает внимания. То, что он не любит вспоминать о той части своей жизни, не означает, что он не помнит о ней.
- Вряд ли Винт до сих пор в обиде за то, что я свалил от него, - а хорошо, что пленник висит в таком неудобном положении: можно смотреть ему прямо в лицо так близко, что видно как пульсируют зрачки, когда он произносит имя босса, как проскальзывает презрение в ухмылке, - так что заказал меня кто-то другой. А ты повелся, как покорная овечка.
- Да пошел ты, - сплевывает монгрел. Келли удовлетворенно улыбается. Вряд ли рядовой киллер Винта знает имя заказчика. Если берешь заказы в клановых разборках, надо проявлять недюжинную хитрость при, так сказать, оформлении, и Винт прекрасно с этим справлялся. А вот зачем кому-то понадобился именно он, Келли, и в каком качестве…
Задумавшись, Келли молчит несколько минут, пока один из подручных Автоклава не спрашивает:
- Так что с ним делать?
Келли с тем же задумчивым видом смотрит на говорящего, пожимает плечами.
- Не знаю. Спросите у босса. Мне он больше не нужен, - и покидает пыточную конуру, стараясь не слышать и не думать о том, что сделают с пленником, который ему больше не нужен.
Цирка здесь нет, медицинской мастерской по разборке на органы тоже. Келли надеется, что до публичной казни с выкорчевываньем нежных частей тела не дойдет. Вроде бы Автоклав такого рода развлечения не уважает.
Вечером «бугор» сам заходит к гостю на огонек. Особо странного в этом ничего нет, он и раньше баловал Келли визитами, но после сегодняшних событий цель посещений наверняка другая.
Автоклав усаживается на широкую низкую скамеечку, которую здесь держат специально для него, молчит несколько минут. Келли тоже молчит: беседовать по-пустому как-то не с руки, так что молчание заменяет им дань вежливости. Когда дань оплачена, Автоклав вздыхает, кладет ладони на бедра и говорит:
- Тебе надо уходить.
Келли молчит. Автоклав прав: раны, если не считать сегодняшнюю, практически зажили, передвигается он уже почти свободно. Конечно, ни о каком переходе через пустыню речь идти не может, но добраться до Старого Города или даже Цереса не составит большого труда. А как гость он становится опасным: дело даже не в том, что при следующем покушении, если таковое будет, погибнет кто-то из «мирного населения», а в том, что Автоклав, кажется, больше не может выполнять свои обязательства перед Черным.

URL
2013-09-28 в 15:04 

/винни-пух/
- Пойдешь с Гантом. Я дам проводника, чтобы точно вывести из подземки. - Келли вскидывается, удивленно глядя на Автоклава. Тот с досадой хмурится и поясняет:
- Хрен тебя знает, парень, зачем за тобой гоняются. Но лучше если ты исчезнешь так, чтобы вообще никто ничего не знал.
Келли опять молчит. Вряд ли имя Винта что-то сказало Автоклаву, но как видно сообразил пустынный босс, что история с запашком и тянется издалека, и что ему, «бугру» крупного пустынного поселения, не с руки лезть в это давнее и дурно пахнущее дело. И если связано все это не только с гостем, но с самим Черным, то тем более надо убрать его помощника с глаз долой и как можно быстрее. Соображения такого рода Келли понимает. Единственное, что его беспокоит: не покажется ли Автоклаву радикальное решение более удачным.
- Подземкой можно добраться аж до Четырех Оползней. А там до Старого Города всего ничего.
Келли удивленно поднимает брови. Четыре Оползня – нечто вроде небольшого ущелья, где после каких-то доисторических геологических изысканий на каменисто-глинистых склонах остались следы схода искусственной лавы. Блестящие, как полированные, потоки, причудливо изогнутые и образующие на дне ущелья подобие зеркально-блестящего озерца, выглядят удивительно живописно и могли бы привлечь туристов, если бы они там были. От этого привлекательного, но не пользующегося популярностью места до Города не больше десяти лиг. И район неплохой: Марципан держит Курт, а он – союзник Варма.
А вот о том, что подземными катакомбами с Серого Колодца можно добраться почти до Города, Келли слышит впервые.
- До выхода у старой лежки – подземкой. А там до Оползней и двух лиг нету.
- Ага, - кивает Келли. Собственно, предложение звучит так, что отказаться от него нет возможности и, судя по неопределенно-недовольному лицу «бугра», отсутствие выбора ему самому не нравится.
- Воды, еды, кредитов мы тебе соберем. Фонари, плитку, оружие и «кошки» – само собой, кислород тоже возьмешь на всякий случай, - заметив недоуменное выражение лица Келли Автоклав только хмурится сильнее, – на всякий случай. Это подземка. Пойдешь через Мангары, там самый спокойный путь, Гант его как пять пальцев знает, не заблудитесь. А на всякий случай до полосатой пещеры еще человека дам.
Автоклав решительно хлопает себя по бедру и встает.
- Так что давай, собирайся.
- Ага, - покорно соглашается Келли и начинает собираться.
Выглядит это несколько загадочно: Келли кружит по своей конурке, вытаскивает и складывает обратно упаковки бинтов, фильтров и туб с лекарствами, которыми его усердно пичкали больше месяца, напевает под нос, опрокидывает табуретку, дергает зачем-то подвешенное на выходе одеяло, а когда оно едва не сваливается, продолжает кружить, дергая теперь уже себя то за нос, то за ухо.
Автоклав говорит правильные, здравые слова. Он заботится о населении своего поселка и поэтому старается убрать из поселения человека, несущего потенциальную угрозу. Автоклав выполняет обязательства и договоренности с Черным и старается обеспечить его помощнику безопасность, даже когда попросту выгоняет его из поселка. Все это совершенно правильно и характеризует «бугра» с самой лучшей стороны. Чего не понимает Келли, так это почему Автоклав так забеспокоился из-за покушения на своего гостя. То есть, причина для беспокойства есть, и еще какая, но почему беспокойство такое больше? Жителям пустыни мало свойственна привычка предусматривать самый паршивый вариант, если этот вариант связан с человечески фактором, а не со стихиями или с армией, которая по здешним масштабам все равно что стихия. Так в чем же дело?
Келли приходит к выводу, что Автоклав чего-то не договаривает. И раз уж не удосужился сказать о своих подозрениях помощнику Черного после покушения, особенно после покушения, то теперь уже не скажет и Песчаной Деве.
Неладно что-то в датском королевстве.
Через четыре часа они: Келли, Гант, и новоиспеченный проводник по имени Майорик бодро спустились через подземный склад общественного «караван-сарая» в выкопанный подземный лаз. И Келли, мысленно рассуждая о паршивых вариантах и их вероятностях, не предполагает, что самый поганый из них ждет его буквально через пару часов.
Это выяснится некоторое время спустя. Когда неожиданно садится батарея фонаря Келли, а следом гаснет фонарь Ганта, и они вынуждены передвигаться чуть ли не на ощупь, ориентируясь на слабый огонек осветительного прибора Майорика – так как решили поберечь последнюю рабочую батарейку. Когда на первой остановке, где начинаются настоящие, оставшиеся от геологических изысканий подземные коридоры – добротные, выкопанные землеройными машинами, с прочными запеченными стенками – выясняется, что из шести разнокалиберных батарей четыре разряжены, и охваченный подозрениями Келли пробует активировать все подряд из оборудования и выясняет, что эти две батарейки – весь энергетический запас, который у них есть. Когда Гант потрошит аптечку, пытаясь узнать что именно из таких необходимых его подопечному лекарств действительно здесь есть, а Майорик прогоняет пробы воды через фильтр, чтобы убедиться, что хотя бы в воде ничего нет. И оба судорожно пытаются вспомнить, кто и когда приносил воду и еду. Когда проводник предлагает возвращаться, а Келли решает двигаться вперед, а через минуту решать уже нечего, потому что на их стоянку врываются четверо и Майорик гибнет, продырявленный чанкером в первую же минуту. Когда Келли простреливает плечо убийцы из гвоздемета, и с трудом увернувшись от удара шокером получает удар ножом от третьего нападающего – тот самый, по касательной, едва задевший ребра, но так некстати – а Гант тяжеленным ударом кулака просто сбивает с ног второго бандита и, кажется, сворачивает ему шею. Когда Келли падает под ноги четвертого, успев отметить, что нападающих в лицо не знает, а значит это все-таки пришлые люди и скорее всего попросту следили за ними, и Автоклав не имеет отношения к нападению. Когда снизу бьет ножом в печень, попадает и падающее тело прикрывает его от удара третьего. Когда вскакивает и видит, как Гант пробивает ножом грудную клетку своего противника и думает, что они справились, но тут из коридора доносятся звуки шагов, и Гант, швырнув ему рюкзак, кричит: «Беги, я их задержу». И Келли делает к нему шаг, пытаясь объяснить, что он его не оставит, но Гант толкает его в плечо к коридору и повторяет: «Беги, я справлюсь», и Келли бежит, надеясь, что Гант сумеет не столько задержать нападающих, сколько запутать, потому что в отличие от него, Гант знает катакомбы и пещеры как свои пять пальцев и сможет удрать там, где Келли останется только сдаться.
Но глядя на догорающую лужицу напалма с другой стороны провала Келли изменяет мнение: все-таки это не самый поганый вариант. Он жив, может двигаться, знает куда двигаться, вода и кислород есть, оружие есть, цель тоже есть. Что еще нужно?


Глядя на ринг, Ясон вспоминает слова Рауля о том, что он, Ясон, отдает предпочтение действиям в ущерб руководству, тем самым унижая себя и ставя под удар и свою карьеру, и свою репутацию. Ясон склонен согласиться с мнением друга, но только частично: непосредственное участие в событиях действительно является для него соблазном, но рисковать всей операцией, рисковать делом, Ясон никогда не будет.
Но существуют задачи, выполнять которые необходимо лично.
Хо Син, приведший уважаемого гостя в зал соревнований, тенью замер за спиной блонди: сзади и слева, чтобы можно было тут же приблизиться, изъяви высокий гость такое желание. Вряд ли многоопытный и молчаливый, как старинная статуэтка Будды, младший партнер семьи Чен знает, кого именно он сопровождает, но в том, что это лицо важное и наделенное властью, не сомневается. А большего младшему партнеру уважаемой и необыкновенно многочисленной семьи Чен знать пока не положено.
Ринг, расположенный внизу, практически не виден: по замыслу устроителей непосредственное наблюдение за происходящим на арене стоит дополнительной оплаты, поэтому арена доступна обзору только с ближайших пяти рядов, а остальные зрители довольствуются изображениями на мониторах. Для Ясона, прибывшего в клуб ради встречи с представителем упомянутого семейства, зрелище интереса не представляет: монитор исполняет роль шумового заграждения, интерфейс – целевого. Ясон как всякий гость клуба даже делает ставку.
Встреча не занимает много времени. Старший партнер семьи Чен немногословен и деловит, Ясон испытывает некоторое удовлетворение от краткости и информационной насыщенности беседы и, когда собеседник удаляется, задерживается еще на несколько минут, дабы не привлекать случайного внимания. Осторожность кажется излишней: накал борьбы внизу достиг апогея, зрители вокруг кричат, экспрессивно жестикулируют, выше на два уровня от места Ясона двое зрителей сцепились в драке. Судя по нарастающему шуму, внизу тоже начинается драка, и охрана клуба, соблюдая «права» зрителей, не спешит вмешиваться.
Почему-то именно в этом момент Ясон вспоминает слова Юпитер: «Хочешь быть богом, сын мой?» Проект колонизации Земли Райса Оливера утвержден больше года назад, договоренность с «Тайгой» достигнута, решение использовать в качестве первоначального населения монгрелов одобрена Синдикатом, многоэтапная операция по подготовке к переселению начата восемь месяцев назад. Почему именно сейчас, когда в проекте корректируются только отдельные детали, Юпитер сформулировала мотив Ясона именно таким образом? Он хочет стать богом, хозяином будущего мира?
Возможно. Основать новое общество, отличное от Амой, отличное от Федерации, создать новую инфраструктуру, наладить экономику нового мира, выстроить дипломатические отношения с совершенно иных позиций – реализовать свои идеи, свой опыт и знания в совершенно иных условиях. Означает ли это быть повелителем нового мира? В этом новом мире он будет представителем верховной власти, так же, как и на Амой, но в отличие от родины на той новой земле он будет высшей законодательной и исполнительной властью. Означает ли это быть богом этой земли? Наверное, в той форме, в какой Юпитер представляет это возможным для своих сыновей.

URL
2013-09-28 в 15:05 

/винни-пух/
- Пойдешь с Гантом. Я дам проводника, чтобы точно вывести из подземки. - Келли вскидывается, удивленно глядя на Автоклава. Тот с досадой хмурится и поясняет:
- Хрен тебя знает, парень, зачем за тобой гоняются. Но лучше если ты исчезнешь так, чтобы вообще никто ничего не знал.
Келли опять молчит. Вряд ли имя Винта что-то сказало Автоклаву, но как видно сообразил пустынный босс, что история с запашком и тянется издалека, и что ему, «бугру» крупного пустынного поселения, не с руки лезть в это давнее и дурно пахнущее дело. И если связано все это не только с гостем, но с самим Черным, то тем более надо убрать его помощника с глаз долой и как можно быстрее. Соображения такого рода Келли понимает. Единственное, что его беспокоит: не покажется ли Автоклаву радикальное решение более удачным.
- Подземкой можно добраться аж до Четырех Оползней. А там до Старого Города всего ничего.
Келли удивленно поднимает брови. Четыре Оползня – нечто вроде небольшого ущелья, где после каких-то доисторических геологических изысканий на каменисто-глинистых склонах остались следы схода искусственной лавы. Блестящие, как полированные, потоки, причудливо изогнутые и образующие на дне ущелья подобие зеркально-блестящего озерца, выглядят удивительно живописно и могли бы привлечь туристов, если бы они там были. От этого привлекательного, но не пользующегося популярностью места до Города не больше десяти лиг. И район неплохой: Марципан держит Курт, а он – союзник Варма.
А вот о том, что подземными катакомбами с Серого Колодца можно добраться почти до Города, Келли слышит впервые.
- До выхода у старой лежки – подземкой. А там до Оползней и двух лиг нету.
- Ага, - кивает Келли. Собственно, предложение звучит так, что отказаться от него нет возможности и, судя по неопределенно-недовольному лицу «бугра», отсутствие выбора ему самому не нравится.
- Воды, еды, кредитов мы тебе соберем. Фонари, плитку, оружие и «кошки» – само собой, кислород тоже возьмешь на всякий случай, - заметив недоуменное выражение лица Келли Автоклав только хмурится сильнее, – на всякий случай. Это подземка. Пойдешь через Мангары, там самый спокойный путь, Гант его как пять пальцев знает, не заблудитесь. А на всякий случай до полосатой пещеры еще человека дам.
Автоклав решительно хлопает себя по бедру и встает.
- Так что давай, собирайся.
- Ага, - покорно соглашается Келли и начинает собираться.
Выглядит это несколько загадочно: Келли кружит по своей конурке, вытаскивает и складывает обратно упаковки бинтов, фильтров и туб с лекарствами, которыми его усердно пичкали больше месяца, напевает под нос, опрокидывает табуретку, дергает зачем-то подвешенное на выходе одеяло, а когда оно едва не сваливается, продолжает кружить, дергая теперь уже себя то за нос, то за ухо.
Автоклав говорит правильные, здравые слова. Он заботится о населении своего поселка и поэтому старается убрать из поселения человека, несущего потенциальную угрозу. Автоклав выполняет обязательства и договоренности с Черным и старается обеспечить его помощнику безопасность, даже когда попросту выгоняет его из поселка. Все это совершенно правильно и характеризует «бугра» с самой лучшей стороны. Чего не понимает Келли, так это почему Автоклав так забеспокоился из-за покушения на своего гостя. То есть, причина для беспокойства есть, и еще какая, но почему беспокойство такое больше? Жителям пустыни мало свойственна привычка предусматривать самый паршивый вариант, если этот вариант связан с человечески фактором, а не со стихиями или с армией, которая по здешним масштабам все равно что стихия. Так в чем же дело?
Келли приходит к выводу, что Автоклав чего-то не договаривает. И раз уж не удосужился сказать о своих подозрениях помощнику Черного после покушения, особенно после покушения, то теперь уже не скажет и Песчаной Деве.
Неладно что-то в датском королевстве.
Через четыре часа они: Келли, Гант, и новоиспеченный проводник по имени Майорик бодро спустились через подземный склад общественного «караван-сарая» в выкопанный подземный лаз. И Келли, мысленно рассуждая о паршивых вариантах и их вероятностях, не предполагает, что самый поганый из них ждет его буквально через пару часов.
Это выяснится некоторое время спустя. Когда неожиданно садится батарея фонаря Келли, а следом гаснет фонарь Ганта, и они вынуждены передвигаться чуть ли не на ощупь, ориентируясь на слабый огонек осветительного прибора Майорика – так как решили поберечь последнюю рабочую батарейку. Когда на первой остановке, где начинаются настоящие, оставшиеся от геологических изысканий подземные коридоры – добротные, выкопанные землеройными машинами, с прочными запеченными стенками – выясняется, что из шести разнокалиберных батарей четыре разряжены, и охваченный подозрениями Келли пробует активировать все подряд из оборудования и выясняет, что эти две батарейки – весь энергетический запас, который у них есть. Когда Гант потрошит аптечку, пытаясь узнать что именно из таких необходимых его подопечному лекарств действительно здесь есть, а Майорик прогоняет пробы воды через фильтр, чтобы убедиться, что хотя бы в воде ничего нет. И оба судорожно пытаются вспомнить, кто и когда приносил воду и еду. Когда проводник предлагает возвращаться, а Келли решает двигаться вперед, а через минуту решать уже нечего, потому что на их стоянку врываются четверо и Майорик гибнет, продырявленный чанкером в первую же минуту. Когда Келли простреливает плечо убийцы из гвоздемета, и с трудом увернувшись от удара шокером получает удар ножом от третьего нападающего – тот самый, по касательной, едва задевший ребра, но так некстати – а Гант тяжеленным ударом кулака просто сбивает с ног второго бандита и, кажется, сворачивает ему шею. Когда Келли падает под ноги четвертого, успев отметить, что нападающих в лицо не знает, а значит это все-таки пришлые люди и скорее всего попросту следили за ними, и Автоклав не имеет отношения к нападению. Когда снизу бьет ножом в печень, попадает и падающее тело прикрывает его от удара третьего. Когда вскакивает и видит, как Гант пробивает ножом грудную клетку своего противника и думает, что они справились, но тут из коридора доносятся звуки шагов, и Гант, швырнув ему рюкзак, кричит: «Беги, я их задержу». И Келли делает к нему шаг, пытаясь объяснить, что он его не оставит, но Гант толкает его в плечо к коридору и повторяет: «Беги, я справлюсь», и Келли бежит, надеясь, что Гант сумеет не столько задержать нападающих, сколько запутать, потому что в отличие от него, Гант знает катакомбы и пещеры как свои пять пальцев и сможет удрать там, где Келли останется только сдаться.
Но глядя на догорающую лужицу напалма с другой стороны провала Келли изменяет мнение: все-таки это не самый поганый вариант. Он жив, может двигаться, знает куда двигаться, вода и кислород есть, оружие есть, цель тоже есть. Что еще нужно?


Глядя на ринг, Ясон вспоминает слова Рауля о том, что он, Ясон, отдает предпочтение действиям в ущерб руководству, тем самым унижая себя и ставя под удар и свою карьеру, и свою репутацию. Ясон склонен согласиться с мнением друга, но только частично: непосредственное участие в событиях действительно является для него соблазном, но рисковать всей операцией, рисковать делом, Ясон никогда не будет.
Но существуют задачи, выполнять которые необходимо лично.
Хо Син, приведший уважаемого гостя в зал соревнований, тенью замер за спиной блонди: сзади и слева, чтобы можно было тут же приблизиться, изъяви высокий гость такое желание. Вряд ли многоопытный и молчаливый, как старинная статуэтка Будды, младший партнер семьи Чен знает, кого именно он сопровождает, но в том, что это лицо важное и наделенное властью, не сомневается. А большего младшему партнеру уважаемой и необыкновенно многочисленной семьи Чен знать пока не положено.
Ринг, расположенный внизу, практически не виден: по замыслу устроителей непосредственное наблюдение за происходящим на арене стоит дополнительной оплаты, поэтому арена доступна обзору только с ближайших пяти рядов, а остальные зрители довольствуются изображениями на мониторах. Для Ясона, прибывшего в клуб ради встречи с представителем упомянутого семейства, зрелище интереса не представляет: монитор исполняет роль шумового заграждения, интерфейс – целевого. Ясон как всякий гость клуба даже делает ставку.
Встреча не занимает много времени. Старший партнер семьи Чен немногословен и деловит, Ясон испытывает некоторое удовлетворение от краткости и информационной насыщенности беседы и, когда собеседник удаляется, задерживается еще на несколько минут, дабы не привлекать случайного внимания. Осторожность кажется излишней: накал борьбы внизу достиг апогея, зрители вокруг кричат, экспрессивно жестикулируют, выше на два уровня от места Ясона двое зрителей сцепились в драке. Судя по нарастающему шуму, внизу тоже начинается драка, и охрана клуба, соблюдая «права» зрителей, не спешит вмешиваться.
Почему-то именно в этом момент Ясон вспоминает слова Юпитер: «Хочешь быть богом, сын мой?» Проект колонизации Земли Райса Оливера утвержден больше года назад, договоренность с «Тайгой» достигнута, решение использовать в качестве первоначального населения монгрелов одобрена Синдикатом, многоэтапная операция по подготовке к переселению начата восемь месяцев назад. Почему именно сейчас, когда в проекте корректируются только отдельные детали, Юпитер сформулировала мотив Ясона именно таким образом? Он хочет стать богом, хозяином будущего мира?
Возможно. Основать новое общество, отличное от Амой, отличное от Федерации, создать новую инфраструктуру, наладить экономику нового мира, выстроить дипломатические отношения с совершенно иных позиций – реализовать свои идеи, свой опыт и знания в совершенно иных условиях. Означает ли это быть повелителем нового мира? В этом новом мире он будет представителем верховной власти, так же, как и на Амой, но в отличие от родины на той новой земле он будет высшей законодательной и исполнительной властью. Означает ли это быть богом этой земли? Наверное, в той форме, в какой Юпитер представляет это возможным для своих сыновей.

URL
2013-09-28 в 15:08 

/винни-пух/
Ясон рассматривает Скарр как колонию: длительный, но прибыльный экономический проект; дипломатический и экономический буфер между Амой и Федерацией; физическая территория, помимо всего прочего, занимающая выгодную стратегическую позицию между двумя пространственными узлами; научный проект, позволяющий реализовать исследования в тех областях науки, которые на Амой просто недоступны – огромные перспективы, огромные возможности, совершенно новая позиция в галактике. Это действительно перспективный проект. И прежде всего Ясон отталкивался именно от этих размышлений.
Но в словах Юпитер тоже содержится правда: возможность быть высшим решающим лицом привлекает его. Именно поэтому Ясон настаивал и настаивает на своей кандидатуре. Вся его деятельность, жизнь всей колонии будет направлена на процветание и благо Амой, на служение Юпитер, но польза, которую он принесет своей родине, будет обеспечена его собственными, самостоятельными решениями. И это – та форма независимости, которую может достигнуть сын Юпитер.
Но Ясон был бы нечестен сам с собой, если бы не признавал, что у этого решения есть еще два мотива. Первый: пятилетней давности размышления об ущербности, нежизнеспособности расы элиты, такой совершенной и сильной по сравнению с людьми, но безнадежно уступающей людям по силе желания жить. Парадокс, но для элиты сила обернулась поражением, лишила их желаний, а для людей слабость оставалась и остается причиной для движения вперед, точкой, от которой они отталкиваются, чтобы выжить. Спустя пять лет размышления трансформировались в желание найти такую точку и для своей расы.
Второй мотив связан с людьми, которых он видел в пустыне: жестокими, злыми, веселыми, никогда не сдающимися, людьми, больше всего на свете жаждущими жизни и сражающимися за нее. И с тем одним человеком, чью преданность и отвагу он все еще не сумел вознаградить.
Снизу от ринга подымается грохот и звучат крики, свидетельствующие об окончании схватки. Ясон выжидает пару минут, чтобы дать иссякнуть бурному выражению эмоций, и поднимается, чтобы выйти, не ожидая, когда бушующая толпа хлынет из зала. Прямо перед ним в коридор между ложами успевает пройти человек. Ясон отмечает какую-то неправильность, неестественность в том, как этот человек двигает левой рукой. Потом он замечает отблеск пластика на кисти руки, мимолетно удивляется: механические протезы используются крайне редко, по-видимому, это результат неудачной операции, который турист надеется исправить на Амой. Ясон не торопясь направляется к боковому выходу. Младший партнер тенью следует за ним.


Черный чувствует, что не успевает. Вчера, переждав бурю, скорее просто порывы сильного ветра, чем бурю, он решил выбираться на тракт не по прямой, а отклониться сильнее к западу, чтобы встретить караван на дороге. Пока нет сильного ветра, по песку идти можно почти с такой же скоростью, как и по тракту, а значит, он должен выиграть по времени. И к ночи эти расчеты все еще казались Черному верными.
Утром все стало по-другому. Нагрев консервы, он сам с удивлением отмечает, что ест необыкновенно быстро, что надел нательный пояс сразу же, как проснулся, и автоматически распределил поклажу, словно собрался идти немедленно, не ожидая еды. Даже сигарету, редкое удовольствие, он выкурил торопливо и без наслаждения. Что-то изменилось за ночь, к какому-то выводу он пришел, и сам не знает, к какому. Но это ощущение – не успевает, опасность, надо быстрее – гонит его вперед.
Черный решает обойтись без десяти-пятнадцатиминутной послеобеденной паузы, которую позволял себе и своим людям в караване – спокойное время, когда мысленно измеряешь пройденный путь и путь, который собираешься пройти. Пятнадцать минут редко что решают, когда дело касается долгого пути, но необыкновенно ценны, потому что позволяют тебе чувствовать путь, а не долг, движение, а не тяжелый груз. Но сейчас, так далеко от тракта, от своих людей, эти пятнадцать минут кажутся неизмеримой потерей.
Черный быстро собирается, поудобнее располагает сумки и двигается, еще сильнее отклоняясь на запад. Он думает, что караван тоже торопится, и что если бы он был тем загадочным игроком, и была бы у него такая фантастическая связь и осведомленность обо всех пустынных делах, то он не преминул бы напасть на караван без вожака, в надежде разгромить его или хотя бы нанести существенный ущерб. И что если Тихий это понял, а Черный думает, что понял, то он поторопит караван, и на торжище Белой Базы не задержится. А значит, ему тоже нужно торопиться.
В какой-то момент это ощущение становится настолько сильным, что Черный, и так идущий куда более быстрым темпом, чем принято идти большие расстояния, срывается на бег, не замечая, что делает. Слежавшийся, почти не растревоженный ветром песок пружинит под ногами, глиняные проплешины глухо отвечают его шагам, и он несется вниз по склону, не замечая своего груза, не испытывая усталости. И только достигнув дна низины между двумя такырами, почти заставляет себя перейти на шаг. Он не сможет долго сохранять такой темп, только зря силы истратит. Так что он просто быстро идет, очень быстро идет, до следующего пологого склона, где опять срывается и несется вниз, пытаясь лишь не бежать слишком быстро и сохранять определенный ритм.
Черный спешит.

Стрелять действительно скоро перестали. Сначала прекратилась сплошная стрельба, потом пару раз выстрелили одиночными, и через несколько минут – грамотный ход, отметил про себя Тихий – выстрелили еще пару раз. Он дернулся было приподнять голову, чтобы посмотреть, почему стреляют: для острастки или в кого-то, но сдержался и попытался определить на слух. Но кроме шума ветра ничего не услышал.
С той стороны гряды, где Рагон сцепился с кочевниками, тоже было тихо. И с передней части каравана не долетало ни звука. Вряд ли нападающие сумели уничтожить весь караван, скорее всего, схватки завершились примерно в одно и то же время, и теперь обе стороны затаились и выжидают.
Их сержант утверждал, что позиционная война выгодна только в случае, когда на крыше дома лежит снайпер и терпеливо ожидает появления цели. Во всех остальных случаях выжидание только ослабляет боевой дух. Однако тот же сержант говорил, что активные действия по форме могут быть очень разными.
Тихий смотрит налево, на своих людей, цепочкой залегших под укрытия из глиняных отвалов и песка, сметенного на эту сторону обочины весенним половодьем. Дожди в пустыне бывают, и не так уже редко, как кажется, но выглядит это иначе: могучий порыв редкого западного ветра приносит из-за гор Констанции тучи, не успевшие вылиться дождем на склоны Милосердия, и дождь падает на землю стеной, потоком воды такой плотности, что люди, попавшие под дождь, тонут, а такыры и песчаники превращаются в сели, в стремительный водоворот, страшный и неправдоподобный здесь, на земле песка и солнца. Вода и песок несутся по пустыне, затопляют ущелья и тропы, смывают озы и поселения, и даже военные базы не всегда в состоянии успешно противостоять взбесившейся стихии.
А потом дождь прекращается, и через несколько минут вода, рухнувшая с неба подобно божьей каре, бесследно исчезает в пустой земле. Небо наполняется синим цветом, и только развороченные барханы и дюны да трупы людей и животных напоминают о том, что случилось здесь всего пару минут назад.
В наступившей тишине кажется, что он сам и его люди – единственные, кто остался в живых. Тихий предупредительно шевелит рукой, на всякий случай. Флетч понятливо кивает, Сиггел не удостаивает Тихого взглядом, напряженно всматриваясь в открытый участок дороги. Тихий не знает, как организовал оборону Вуд с первой частью каравана, не знает, кто там сейчас вжимается в землю в надежде выжить или, наоборот, готовит гранаты и чанкеры, чтобы сражаться, но надеется придти на помощь соратнику. Если его собственный план удастся. Шанс есть.
Через несколько минут с той стороны тракта, немного дальше, чем представлял себе Тихий, раздается какой-то звук, словно что-то шевельнулось или скатилось по склону. Тихий отрицательно качает головой, и никто из его отряда не шевелится. Это провокация, и Тихий думает, что напавшие не такие уж безграмотные, как могло показаться. С другой стороны, это кочевники, так что в чем, в чем, а в науке нападений и бегства они преуспели.
Что-то опять то ли катится, то ли падает, но чуткий слух Тихого сквозь шум ветра улавливает слабый звук голоса. Определить местоположение говорящего все равно нельзя, но он и не пытается – он просто ждет, пока кочевники перестанут опасаться нападения и решат удостовериться в гибели своих противников.
Первый из них, осторожничая, перебегает от одной кучи камней к другой и замирает. Второй делает это гораздо медленнее, а третий, уже не таясь, выходит на тракт. Тихий опять подымает открытую ладонь, призывая к терпению, он видит как судорожно стискивает «лягушку» Врон, как дрожат руки Сиггела, и тот, опускаясь плашмя на песок, переводит дух, а потом снова приподымается в готовности к броску, видит, как Флетч беззвучно матерится сквозь зубы, пренебрегая помощью респиратора. Но ни один из них не нарушает его приказа: не шевелиться. Ждать. Действовать вместе.
Первый подымается к тракту, третий что-то говорит ему, тот кивает, машет рукой, но к разочарованию Тихого остальные кочевники, а он уверен, что все пятеро живы, не показываются. Тогда Тихий решается на придуманный ранее трюк.
Эта штука – крошечное одноразовое устройство, простейшая схема на обработанной нанобумаге, обеспечивает создание голограмм. Не очень сложных, беззвучных и кратковременных, и на карнавалах или играх-розыгрышах она пользовалась неизменным успехом. Тихий заполучил такие записи в качестве компенсации от одного из торговцев, и всю прошлую зиму развлекал себя, Черного и всех, зазимовавших у Курта, цветными отрывками из голофильмов. С собой он захватил с десяток штук с целью показать Белке и заинтересовать последнего: авось он найдет им более оригинальное применение. Оказалось, что с поиском этого применения он и сам справился.

URL
2013-09-28 в 15:08 

/винни-пух/
Тихий прилепляет бумажную пластинку с записью к камешку, активирует и отбрасывает футов на пять вправо. Кочевник реагирует мгновенно, не столько на полет камешка, сколько на звук, с которым тот шлепается где-то за трактом, и стреляет очередью. И когда через десяток секунд – время активации – вместо предсмертного стона или караванщика-камикадзе, решившего подороже продать свою жизнь, над дорогой возникает видение высоченной белой фигуры с бородой, пылающим красным венцом на седой голове и посохом, рассыпающим разноцветные искры во все стороны, стрелявший замирает, как вкопанный, а те, что прятались за камнями обочины, наоборот вскакивают и начинают стрелять.
Пора.
Тихий хлопает ладонью по песку – условный знак – сжимает мягкие накладки активатора «лягушки», и точным броском кидает ее под ноги самого дальнего от него кочевника. Его действия с задержкой не более чем на одну-две секунды повторяют Сиггел и Флетч, и спустя еще пару секунд – Врон и Чен. «Лягушки» с визжащим, пронзительным звуком взрываются перед самым носом кочевников, но без особого ущерба для последних – цель у них иная. Не слишком опасные для спрятавшихся за камнями людей заряды подняли в воздух тучу мелкого песка и глины, и на несколько драгоценных секунд полностью нейтрализовали противника. Кочевники в ответ начинают стрелять, беспорядочно и бесцельно, один из них сразу же роняет винтовку, еще двое стреляют едва ли не в небо, потому что так же, как и караванщики, кочевники в пылу боя сняли респираторы и маски, и теперь не в состоянии не только смотреть, куда стреляют, но и удержать оружие в руках – песок забивает глотку, нос и глаза в мгновение ока. Тихий, не замечая, что делает, кусает тыльную сторону левой руки и вскакивает.
Этих драгоценных секунд почти хватает: он успевает выпустить по две пули в две «свои» цели – в грудь и в голову, и одну в третью. Все трое падают замертво, своим замедленным, каким-то плоским падением, без взмаха руками или запрокинутой головы, напоминая Тихому манекены или картонные цели в тире. Сиггел, зарекомендовавший себя самым метким стрелком, стреляет в ближайшего кочевника, а последний шестой, по-видимому, оставшийся от предыдущей «пятерки», достается Флетчу. Флетч своего противника ранит, тот продолжает стрелять, а Тихий и его люди снова падают на землю.
- Живы? – не подымая голову, поворачивается влево Тихий.
Сиггел морщась, показывает поднятый большой палец, а потом тычет указательным в сторону последнего «их» бандита. Тот тоже успел упасть и затаился. Проще всего было бы использовать гранату, но Тихому до смерти не хочется этого делать: граната последняя, а при общем невысоком умении обращаться с огнестрельным оружием, гранаты остаются самым эффективным средством уничтожения.
Тихий активирует еще одну запись и швыряет ее подальше на дорогу. Несмотря на то, что трюк уже один раз использовали, раненый кочевник стреляет прежде, чем успевает сообразить, что это. В этот момент с переднего края каравана, где предположительно прячутся люди Вуда, как их уже мысленно окрестил Тихий, раздается глухой взрыв гранаты и короткие вскрики. Не размышляя, Тихий швыряет третью голозаписку, даже без камня-утяжелителя, а сам прыгает на тракт и кувырком катится к обочине. Голограмма вспыхивает где-то в воздухе, удивительно удачно, что это оказывается запись какого-то грандиозного фейерверка, и кочевник, сбитый с толку одновременно стрельбой с другой стороны, иллюзией и стремительно кинувшимся через дорогу телом, теряется и не успевает правильно выбрать цель. Когда он, наконец, разворачивается к Тихому, тот уже стреляет ему в голову.
Последний выстрел.
Стоять в торжественном молчании над трупом некогда. Тихий резво опускается на колени, кричит своим, выдергивает винтовку из рук мертвеца, и в самый последний момент, услышав предупредительный вопль Сиггела, плашмя падает на труп. Пуля, как ему кажется, свистит прямо над головой, вторая совершенно точно вспарывает плащ на его спине, и Тихий, не ожидая следующей и успев удивиться, почему это кочевник стреляет одиночными, обхватывает труп под собой руками и переворачивается, закрываясь им от стрелка.
Раненый кочевник успевает выстрелить еще пару раз, Тихий чувствует, как вздрагивает мертвое тело в его руках, потом раздается визг «лягушки», еще пара выстрелов и сочный, тяжелый мат. Тихий улыбается, слушая многоэтажные конструкции, отпускает тело и садится, неловко опираясь на одну руку. Ранения он не чувствует, но руку наверное таки потянул.
- Осталь...
- Сдохли, - прерывает его Сиггел, споро выкручивая винтовку из пальцев лежащего перед ним кочевника с развороченной головой. Смотрит на нее, плюется, посылая и так уже мертвого бедолагу совсем далеко, и бросает испорченное взрывом ружье на песок.
Тихий его успокаивает:
- У других сохранились, - и кивает появившимся Врону и Флетчу. Караванщики быстро обыскивают трупы, ползая на карачках и пригибаясь забирают гранаты, винтовки, патроны, и не обращая внимания на воду – не до того, дружно натягивают маски и так же дружно смотрят на Тихого. Тот, тоже успев забрать со «своего» кочевника ружье и патроны, кивает в сторону первого отряда.
- Там еще двое должны быть.
Сиггел, сидя на трупе, из пояса которого он выковыривает серые бугорчатые шарики непонятно чего, коротко матерится и шлепается ничком на землю. Остальные следуют его примеру.
- И че делать? Гранатами их?
Тихий мысленно прикидывает, где эти двое могут быть, и мысленно же проклинает чертовых уродов, которые не могли спокойно подохнуть от его пуль или взрыва, а теперь возись с ними. Потому что, конечно, те двое не остались на месте, и если сию же секунду они не начинают стрельбу, то или затаились и ждут удобного момента, или ушли вперед. Или вообще тихо смылись, решив не жертвовать животом своим ради мирового господства. А ведь не факт, что от первой пятерки тоже никого не осталось.
- Идем вперед. Этих двоих к черту. Налево, - Тихий машет рукой, и отряд срывается с места, пригибаясь как можно сильнее. За цепью такыров, которые и превратили мелкое ущелье в такое удобное место для ловушки, они смогут передвигаться бегом и явиться неожиданно, а это сильно увеличит их шансы на победу.
В этот момент справа от места схватки Рагона и его кочевников с нападавшими раздается дикий грохот, оглушительный визг снарядов, и вверх поднимается десятифутовый фонтан глины и камня.
Рагон его забери, что это?


Случайно или нет, ибо Тихий не уроженец здешних мест, и потому мог призвать какого-нибудь другого представителя темных сил, но обратился он совершенно правильно. Именно Рагон, в данном конкретном случае неестественно красного окраса, как раз и знал, что это такое. Знание это в свое время показалось ему излишним и даже каким-то неприличным, как будто он, вожак трех племен пустыни, мастер чанкера и ножа, самый коварный и самый изворотливый из кочевников, не смог бы справиться с нападением пары десятков своих бывших или несостоявшихся соплеменников только потому, что у тех в руках окажутся вековой давности армейские огнестрелы, которые им подарили недобрые танагурские дяди. Спич, выданный им тогда Черному, занимал больше времени и места, но отфильтрованный от осадка неделовой лексики и избыточной жестикуляции, вполне помещался в два предложения.
На вышеприведенное красноречивое «нет», сказанное с гордо задранной до небес красной косицей бороды, Черный тогда ничего не сказал, словно бы соглашаясь. Но позже, когда знакомил нового союзника с Белкой, попросил последнего кое-что тому продемонстрировать.
Белка отнесся к просьбе с большим энтузиазмом: в то время он сидел на «травматиках», и его интерес к жизни и к людям подогревался с такой интенсивностью, что последние начинали сравнивать его с чертом, вертящимся на своей собственной сковородке. Белка на глазах ничего не подозревающего Рагона и застывшего Черного слепил «на сухую» пластилиновый шарик с астридом и прочел целую лекцию об ацетиленовых и нитратных заместителях, разминая и перебрасывая шарик из руки в руку. Видел он, как меняется лицо Черного, или не видел – осталось неизвестным. Подбрасывая смертоносный шарик в руке, он потащил своих «любимых друзей» на испытательную площадку, где разнообразно расположенные ямы, выбоины и кучи осколков давно переплюнули по живописности поверхность обеих лун, и попытался испробовать продукт прямо здесь и сейчас. Черный бледнеть не умел, от природы смуглый цвет кожи, усиленный действием ветра и солнца, не позволял эмоциям так явно проявляться на лице, но говорить он вдруг стал мягким грудным голосом, а жесты его приобрели оттенок интимности и заботы.
- Белка, друг, тут мы ничего толком не увидим. Посмотри, - Черный широко обвел левой рукой местность, не снимая правую с плеча Белки, - тут же яма на яме. Давай дальше отойдем.
- И тут все хорошо, - заупрямился тот, желая как можно скорее продемонстрировать свои новые умения.
- Нет-нет. Мой друг, - так же мягко указывая на Рагона левой рукой, правой сильнее сжимая плечо Белки, - мой друг очень недоверчив. И очень практичен, понимаешь? Ему нужен… о! Образец! - Черный глубокомысленно улыбается, подымает указательный палец, подчеркивая важность сказанного, - да, образец! Поэтому мы и пришли к тебе.
- Еще бы, - кивает Белка, неотрывно глядя в гипнотические черные глаза своего давнего знакомца, - я лучший. Я, блин, вообще единственный.
- Да, - подтверждает Черный, важно кивая головой.
- Я лучше армейцев.
- Да.
- И я хочу показать.

URL
2013-09-28 в 15:10 

/винни-пух/
- Точно, - Черный перехватывает вторую руку Белки, убедительно глядя тому в глаза, - совершенно точно. И ты покажешь. Образец! На ровной поверхности, где твердая глина и камень, чтобы было эффектно и абсолютно, полностью, совершенно.
- Да, - кивает Белка, и покорно дает себя увести с «полигона», подальше от лежки. И даже отдает шарик Черному, который почтительно просит его оказать ему честь, не меньше. И Рагон смотрит на все это скептично и с некоторой долей разочарования и брезгливости, какую вызывают у него не начинающие сходить с ума наркоманы, а те, кто пытается общаться с ними, как с нормальными людьми. И так он смотрит до тех пор, пока Черный не укладывает уже совсем обмякшего и тихого Белку на песок, кивком головы не предлагает Рагону тоже лечь сюда же, а сам становится на колени и кидает шарик за цепь дюн, и хлопается на песок, закрыв уши руками.
Взрыв поражает Рагона до глубины души. Через пару секунд с той стороны дюн взметается фонтан, фейерверк, гигантское облако в виде карикатурного гриба, грохот раздирает перепонки, несмотря на то, что уши он тоже закрыл, следуя примеру Черного. Затем он слышит толчок горячего воздуха, потом еще один, потом толчки превращаются в ветер, бурю, самум, который тащит его по песку, засыпая мелкими и крупными осколками, песком и пылью. И Рагон мысленно благодарит себя, умного, что не снял маску, как это сделал глупый автор взрыва, и проклинает на чем свет Черного, который мог бы отвлечься от своего спятившего дружка и предупредить по-нормальному. Потом крупный осколок больно впивается в ногу, последний толчок ударной волны прижимает к песку и все прекращается.
Рагон садится, сплевывая кашу из слюны, крови и песка, все-таки пробившегося сквозь тряпку – уже бесполезную, стягивает маску с лица, облизывает языком зубы, удивляясь, что они таки остались в целости, трясет головой и видит перед собой Черного.
- Ну как? - интересуется тот и с легкостью уклоняется от удара. Рагон рычит, прицеливается лучше и вторым ударом таки попадает Черному, правда не в лицо, а куда-то в ухо. Черный предупреждающе подымает руки, но Рагон и не собирается продолжать драку.
- Сволочь ты, - сообщает он Черному, непроизвольно повышая голос. Закрывай уши или не закрывай, а в такой близости от взрыва все равно глохнешь, - блондяк недорезанный! Сука армейская!
- Мило, - скалит зубы Черный. Рагон наклоняет голову в раздумье, а не зацедить ли в этот белозубый оскал еще раз, но решает, что успеется.
- Крысюк гнилой. Дура песчаная.
- А это что значит? - удивляется Черный. Рагон еще раз сплевывает и тяжело подымается.
- Ладно, Черный, твоя взяла. Но только чтоб про штуку эту молчок. Незачем про это дерьмо всем знать.
- Конечно.
Когда Белка очухался и они вернулись в мастерскую, оба потратили еще почти день, чтобы наловчиться мастерить шарики и запалы. Еще несколько дней Рагон привыкал к тому, что без запалов это дьявольское дерьмо точно не сработает. Разве что стрелять в него. Черный же , если и привыкал, то незаметно. Про себя он только думал, что когда Белкиным увлечением были механические игрушки, жизнь в пустыне была куда как спокойнее. Или наоборот.


Тихий немного ошибся в расчетах, представляя, что численность отряда напавших кочевников составляла тридцать человек. Напавших было тридцать семь, и, наверное, следует считать милостью Песчаной Девы то, что именно Тихому и его людям довелось сражаться с большей частью отряда: Сиггел действительно был лучшим стрелком после самого Тихого и Рагона, Врон, Дик и Саита ходили в караване не менее десяти раз, а сам Тихий мог бы вполне заменить собой небольшой диверсионный отряд, если бы у него было соответствующее оборудование. У людей, оставшихся под началом Вуда, опыта было меньше и как минимум четверо из тех пятнадцати, что шли впереди, были в караване впервые. При любых расчетах выходило, что у Тихого с его командой больше шансов победить такое количество противников.
Милостивая Дева была настолько милостива, что поместила Никласа в первый отряд, хотя мало кто в тот момент мог оценить величину этой милости. И что тоже немаловажно, она позволила Рагону убраться с тракта, но не дала возможности вмешаться в драку с кочевниками.
Рагон вывихнул ногу. Прыгая со склона в общем-то невысокого и пологого такыра, он приземлился левой ногой на камень, спрятанный под песком, поскользнулся, услышал, как хрустнула и заледенела от боли лодыжка, и полетел вниз кувырком. Он успел прикрыть голову руками, но это не спало его от чувствительного удара затылком и непродолжительной потери сознания. Это спасло ему жизнь, потому что занятые истреблением его парней кочевники не обратили внимания на незваного помощника, который умудрился укокошить сам себя, а немного позднее – сыграть решающую роль в окончательной битве.
Возможно, невнимательность или самоуверенность кочевников тоже относилась к милостям Песчаной Девы: слишком уж приметная внешность была у знаменитого Красного Рагона, чтобы бандиты могли его не узнать. Но в позднейших пересказах даже самые самонадеянные сказители опускали какую-то из этих милостей, чтобы слушателям не казалось, что милостей набралось чересчур много и победа была предрешена. Так не бывает.
И… так действительно не было.
Вожак кочевников, который, кстати, действительно был когда-то соплеменником Красного Рагона и сумел выжить с горсткой своих людей во время «чистки» совершенно самостоятельно, был человеком, возможно, не самым отважным и проницательным, но определенно хитрым и умным. И, получив свое задание, он не поленился уточнить: сколько людей осталось в караване, есть ли и какое оружие, сколько боеприпаса осталось, учитывая «наследство» Ромика; и узнав, что караван Черного сопровождает знаменитый Красный Рагон, выяснить, сколько человек Рагона и на чем сопровождают караван. Более того, подтверждая мнение о себе как о человеке предусмотрительном и хитром, за что в свое время и получил кличку Лис, потребовал увеличения вознаграждения. Анонимный абонент попытался возмутиться или пресечь оные поползновения угрозами, на что хитроумный Лис заметил, что караван Черного уделал отряд Ромика и с кем-то уже схлестнулся на мелкой лежке, а значит, в караване его идут люди опытные и смелые. Абонент замолчал, а через некоторое время подтвердил требования Лиса.
В этих предположениях-опасениях насчет действующей в пустыне связи и Черный, и Рагон, да и все остальные, к сожалению, оказались правы.
Лис и его команда были чем-то вроде мобильного отряда, без определенного места базирования, но с некоторым районом влияния, простиравшимся от торжища Белой Базы, до, если привязывать географию к тракту, озы Весенней Луны, получившей свое поэтическое название за краткий срок существования: только весной, пока Серебряная луна… и так далее. Из пустынных мифов этот, наверное, был самым красивым и самым бессмысленным. Зиму они проторчали возле Реки, изрядно надоев обитателям Черной Слюды, а весну – курсируя между торжищем и лежками к северу от тракта. Поэтому о схватке Черного со своими как бы соратниками Лис узнал, наверное, раньше, чем его загадочный босс: они перехватили сначала крысу у Белой Базы, а позднее – пару человек с Железного Камня, на свою беду решивших добраться до торжища. Так что, обдумывая план операции, Лис учитывал не только численность караванщиков, кочевников Рагона и возможное количество оружия – он пытался учесть опыт монгрелов и организованность действий каравана, и, конечно, легендарное везение Черного.
Поэтому когда его человек с торжища донес ему о том, что Черного в караване нет, Лис не медлил ни секунды. Его люди выдвинулись к заранее присмотренному ущелью в ту же ночь. В ту же ночь Лис потребовал усиления отряда и получил людей: неизвестных ему, но оплачиваемых тем же боссом. В ту же ночь он потребовал оружия из расчета винтовка на каждого человека и получил его. Последнее заставило Лиса судорожно рвать полупереваренным ужином, когда он наконец понял, в какую игру вляпался. Но тогда же он понял, что выбора у него уже нет.
Лис решил напасть на караван сразу в трех местах, а людей Рагона – отделить усиленным отрядом из двенадцати человек. Расчет его был бы абсолютно верным, если бы он не впал в то же заблуждение, что и большинство других пустынников: винтовка, Огнестрельное Оружие с большой буквы, представлялась ему материальным, почти что чувственным воплощением той власти, что дает смертоносная сила, послушная легкому движению пальцев. Гранаты в представлении кочевников казались лишь милым дополнением.
Когда при нападении караван разделился на два отряда, Лис посчитал это следствием паники или растерянности. Первая пятерка атаковала людей из передней части каравана, четверо из второй собственно разделили караван. Уложив еще двоих, следующая за ними третья пятерка должна была направиться к передней части каравана, а последняя – добить оставшихся, если они вообще еще будут. Одновременно напасть оказалось невозможным, но третья пятерка могла выдвинуться на позиции не позже чем через две минуты, и Лису разница показалась несущественной. Двенадцать человек последнего отряда за это время должны были справиться с кочевниками Рагона – при огневом превосходстве это не должно было составлять большого труда.

URL
2013-09-28 в 15:10 

/винни-пух/
И… он был почти прав, хитроумный и проницательный Лис. Он был почти прав, предположив эффективность одновременной атаки в нескольких местах. И даже в своем предположении, что боевые действия надо ограничить стрельбой, сведя к минимуму возможные рукопашные – тоже был прав. Возможно, Лис просто не все знал.
А потом все пошло не так: караванщики, не иначе как получив совет прямо от рагона, закидывали его людей гранатами, «лягушками», а кто-то, несомненно чертовски опытный и удачливый стрелок, выбил не меньше пятерых, пока остальные отвлекали внимание. В результате и третья, и четвертая пятерка сосредоточились на уничтожении второго отряда караванщиков, вместо того, чтобы завершить уничтожение первого и вернуться объединенными силами ко второму. Кочевники Рагона гранаты использовать не могли – слишком узким оказалось ущелье, где их заперли – и ожесточенно отстреливались. Два байка они потеряли сразу – машины догорали выше по склону, а три перевернули, использовав в качестве оборонного укрепления. Это увеличивало время схватки, но обе стороны понимали, что кочевники Рагона обречены. И когда люди Лиса, наконец, прекратили стрельбу, куда более плотную по сравнению со стрельбой караванщиков, и начали закидывать противников гранатами, последним не оставалось ничего другого, как попытаться спастись бегством.
Лис, наблюдая за сражением в бинокль с верхней точки такыра, с удовлетворением наблюдал за гибелью людей Рагона. Куда исчез сам Рагон – вот это был интересный вопрос. Неужели убрался вместе с Черным? И хотя отсутствие лидеров должно было и оказало негативное влияние на боевые способности каравана, Лис предпочел бы встретиться с Красным Рагоном лично.
В этот момент с тракта опять донеслись звуки взрывов, и Лис перенес свое внимание на дорогу. Второй отряд продолжал сражаться, и весьма успешно: быстро перемещаясь под прикрытием куч глины и камней, караванщики уходили от атак и воздерживались от стрельбы. Когда Лис увидел, как его люди, тоже перестав стрелять, собрались вместе и вместе же полезли через дорогу смотреть как там «трупы», он застонал и вслух стал проклинать идиотов, берущих в руки оружие и не умеющих соображать. Потому что ясное дело – стрелки каравана десятком пуль тут же уложили идиотов, как малых детей. Лис все еще поливал руганью покойных соратников, когда бой между кочевниками вступил в завершающую фазу: брошенная граната взорвала укрытие из байков, и оставшиеся пятеро из людей Рагона попытались убежать.
Рагона с ними не было. Рагон стоял на склоне такыра позади людей Лиса, и его рыжая борода, волосы и брови сверкали в лучах солнца, как расплавленное золото. Рагон поднял вверх руку, словно приветствуя кого-то, взмахнул ею, совсем слабо, так что бросок тоже вышел слабый, и то, что он кинул, было таким маленьким, что Лис никак не мог разглядеть, что это. А потом на дне ущелья родилась буря, и Лис уже ничего не видел.
Когда он очнулся, на пустыню опускалась ночь – нежная и таинственная. Она обнимала пески, как возлюбленная, сияла мерцающими точками звезд и прозрачным, серебряным светом выбирающейся из-за горизонта луны. На западном крае еще светилась лилово-розовая полоска, уменьшающаяся с каждой секундой, и Лис понял, что провалялся в отключке почти четыре часа.
Воздушная волна взрыва вышвырнула его с такыра, как бумажную игрушку. Он скатился вниз по противоположному склону и потерял сознание от удара. Та же рукотворная буря присыпала его сверху песком и, возможно, именно этому обстоятельству он был обязан своей жизнью. Найди его люди Черного, и он бы уже наверняка стал настоящим трупом.
Лис осторожно шевелит руками и ногами – вроде все целое. В голове гудит, и при любом движении пустыня начинает крутиться перед глазами, а тошнота подступает к горлу. Он ощупывает пояс, убеждается, что и фляга с водой, и респиратор, и даже баллон с кислородом остались на месте, с облегчением вздыхает. Руки-ноги на месте, вода есть, дышать есть чем – надо определиться с маршрутом.
Лис выуживает из пояса странного вида мобильник, по которому с ним связывался посредник босса, и без всякого сожаления отшвыривает его куда подальше. Мысль о том, чтобы позвонить и доложить о неудаче или вернуться на торжище и связаться с кем-то из известных ему ставленников босса, сразу же отвергается. Он не идиот, который будет прыгать на задних лапках и подохнет по приказу чувака только потому, что тот дал ему в зубы огнестрельную игрушку и пообещал райскую жизнь, о нет. Такой дурости он делать не будет. Он сейчас встанет, аккуратненько осмотрит, что осталось от трупов и на трупах – что-то полезное всегда можно обнаружить – а потом развернется на сто шестьдесят градусов и, держа направление на Белую Озу, уберется отсюда так быстро, как только получится. А там уже можно присоединиться к абре или просто к охотнику какому и добраться до Соленого Побережья.
Возможно, маршрут придется изменить, возможно, придется связаться с каким-либо знакомцем, возможно, ждать придется дольше, чем он рассчитывает: одно Лис знает точно – в этом дерьме он больше не участвует.

Помощь Тихого первому отряду не понадобилась. Первая атака кочевников была и самой неожиданной, и самой эффективной: в первую минуту нападения из четырнадцати человек первого отряда погибло сразу шестеро. Потом во время обстрела подстрелили Хонсу и двоих, Марика и Тогг, ранили. Вуд попытался перевести оставшихся людей дальше по тракту, где весеннее половодье пробило в песке и глине настоящую канаву, но кочевники стреляли по ним непрерывно почти десять минут и все, что могли караванщики – вжиматься в землю и молить Песчаную Деву о милости.
Когда обстрел поутих, Вуд и Мальт одновременно швырнули гранаты, потом «лягушки», из укрытия еще двое человек последовали их примеру, и пока кочевники приходили в себя от неожиданной атаки, бегом проскочили те пятьдесят футов, что отделяли их от спасительной канавы. Кочевники снова начали стрелять, но только ранили еще одного. Стрелки из них был аховские.
Укрывшись от пуль, караванщики, повинуясь приказу Вуда, поползли по канаве дальше, туда, где искусственное углубление переходило в ложбину между такырами. Вуд, как и Тихий, тоже отметил, что кочевники предпочитают использовать винтовки, использовать активно, чуть ли не напоказ – демонстрируя силу и щедрость «спонсора». Это производило впечатление: на караванщиков, не настолько хорошо знакомых с оружием и не так уж давно сменивших статус торговца на звание бойца; на самого Вуда – тем, насколько небрежно, не опасаясь остаться без патронов, ведут стрельбу кочевники; и на самих кочевников, заставляя уверовать в собственную мощь и избранность. Последнее оказалось причиной того, что перенести стрельбу на другой конец канавы они догадались только через несколько минут, когда люди Вуда уже были в относительной безопасности. И того, что гранату тоже бросили в последний момент: одна взорвалась на тракте, не причинив никому вреда, вторая улетела слишком далеко на склон. Взрывом никого не задело, но на спины лежащим обрушилась масса песка и глины.
Вуд, откатившись еще на пару шагов, спас свою винтовку, и как только первый из кочевников приподнялся, чтобы оглядеться – выстрелил. Стрелок он был не такой хороший, как Тихий, но та холодная сумрачная ярость, что бушевала сейчас в нем, придала твердость руке и остроту глазу. Второго кочевника он сбил, как только в проеме между песчаными холмиками промелькнула макушка с поднятыми на голову очками-консервами.
После третьего выстрела, неудачного, Вуд пополз обратно. Выбитые пулями фонтанчики песка за его спиной говорили, что по меньшей мере один из кочевников умеет вычислять местоположение противника по стрельбе. Все-таки их учили. Много ли, мало ли, но учили. Вуд, второй раз в жизни сталкивавшийся с огнестрельным оружием, знал о том, что место дислокации после выстрела – точная формулировка из уст Тихого привела его в благоговейное восхищение – следует сменить немедленно. Потому что по месту поражения можно вычислить траекторию полета пули и определить, где находится стрелявший. Это казалось очевидным, когда касалось чанкеров и гвоздеметов, но вовсе не казалось таковым, когда взрывается или поражает нечто такое маленькое, как безгильзовая пуля. Надолго или нет, но это знание спасло жизнь ему и тем, кто послушался его приказа.
Вуд плюхнулся рядом с русым, покрытым оспинками парнем с нелепым прозвищем Шарик. Тот отряхивался от песка и шумно сопел, и впрямь напоминая большую дружелюбную собаку. Однако отряхивался осторожно, стараясь не подыматься.
Вуд толкнул его локтем в бок:
- Гранаты есть?
- Одна, и две «лягушки». Вон, - указал он на следующего караванщика, который тоже пытался избавиться от свалившегося на спину лишнего груза, - у Стивена еще одна и «лягушка» тоже.
- Хорошо, - Вуд оглянулся назад, где на месте его недавней «дислокации» снова взметнулся фонтанчик песка, прикинул расстояние до возможного положения стрелка, - хорошо. Давай гранату мне, а «лягушку» бросишь по моему сигналу во-он туда, - он указывает на самый низкий песчаный холмик на обочине, - и Стивену скажи, чтобы бросал вместе с тобой. Остальным передай, чтобы пока не высовывались.
- А ты? - удивляется Шарик, недоуменно глядя на то, как Вуд снимает плащ, выворачиваясь из него, как змея из старой кожи.
- А я…
Договорить Вуд не успевает: на той стороне тракта взрывается граната, спустя десяток секунд еще две, потом пронзительно визжит «лягушка», взрывается, и наступает тишина. Вуд переглядывается с Шариком и, соблюдая прежнюю осторожность, ползет к краю канавы.
Через полминуты над одной из куч глины взмывает белый флаг, то есть потрепанная и весьма условно белая тряпка, и Вуд, не скрываясь, кричит своим:

URL
2013-09-28 в 15:11 

/винни-пух/
- Не стрелять, - он не уверен, что кто-то из его отряда способен стрелять, но знать противнику об этом не обязательно.
- Это я, - заорали с той стороны, размахивая тряпкой, - это я, Никлас.
Назвавшийся осторожно подымается, готовый рухнуть на землю в любой момент, выпрямляется во весь рост и протягивает руки, показывая, что держит в них только свою головную повязку, послужившую знаком капитуляции. Кто-то восторженно свистит, Шарик сдавленно ругается и тоже осторожно, готовый упасть в случае чего, поднимается с песка.
- Все мертвы. Здесь шестеро. Это все, что напали на нас – я считал.
Вуд выпрямляется, выходит на тракт.
- Откуда у тебя гранаты?
Никлас опускает руки, морщится, трет переносицу: объяснить не так легко, как кажется. Вуд не знает точно, что именно говорил Черному Никлас, не знает точной причины, по которой этот странный двуличный человек остался в караване, но доверять этому человеку он не собирается.
- Я… - Никлас опять морщится, вскидывает открытые ладони, - послушай, я знаю, что ты мне не веришь и… рагон с тобой – не верь. Но я только что спас ваши жизни, ладно? Так что если тебе не понравится то, что я скажу, обещай, что дождешься Черного.
Заявление звучит неожиданно: Шарик и Дин, успевшие встать рядом с Вудом, переглядываются, и Шарик сжимает «лягушку» в кармане плаща, кто-то поминает рагона в ответ на заявление, кто-то шипит: «ни фига себе». Вуд медленно кивает головой в знак согласия. Да, парень спас их жизни. Может не все, но точно чьи-то, и поэтому Вуд согласен выслушать и ожидать приказа Черного. Потому что этот человек зачем-то нужен Черному, а значит – зачем-то нужен им всем.
- Я купил гранаты на торжище, - Никлас продолжает держать руки на виду. Вуд думает, что его надо обыскать, а потом вздергивает голову и невольно крепче сжимает винтовку: что? Купил на торжище?
- У кого?
Никлас вздыхает.
- Я могу опустить руки?
- Нет, - если на торжище можно было купить гранату, то что еще, интересно, там можно было купить? Вуд рисковать не собирается.
- Я не знаю, как его зовут. Но я… я знаю что-то вроде пароля, с которым можно обратиться к определенным людям. Вы все ожидали, что на вас нападут, я тоже считал, что нападут, но у меня-то не было даже ножей.
- И ты решил не мелочиться? - уточняет Вуд. Он собирается задать следующий вопрос, но вдруг справа, там, где оставались, если еще оставались кочевники Рагона, раздается грохот, и над такыром расцветает взрыв. Порыв воздуха ощутимо толкает людей, все кроме Вуда падают на землю, а тот, устояв на ногах, разворачивается и как завороженный смотрит, как с той стороны над такыром подымается столб огня и пыли.
Рагон вас задери, что это такое?

Когда гриб из песка и глины взмывает над ущельем, Рагон этого не видит. Бросив бомбу, он падает на землю, накрывает голову полой плаща, затыкает уши руками и ждет – совсем недолго. Горячий воздух волочит его по песку, пытаясь перевернуть и засыпать осколками, в поврежденной ноге остро вспыхивает боль, в голове стоит звон от предыдущего удара, и когда воздушная волна затихает, Рагон, подождав еще немного, подымает голову – перед глазами пляшут искры, а в ушах стоит тонкий переливчатый звон, и кроме него он вообще ничего не слышит. Рагон щурится, пытаясь рассмотреть, что осталось на месте взрыва: ничего не осталось, ни людей, ни машин – качает головой, словно это может разогнать искры или заставит исчезнуть звон. Однако ничего не исчезает, а в затылке появляется тяжесть, и желудок пытается вывернуться наизнанку. Рагон, выругавшись, опускается на землю, пережидая рвотные позывы, прижимает и резко отводит ладони от ушей, пытаясь избавиться от воздушной пробки и ни в коей мере не допуская мысли, что оглох. Звук не появляется. На левой ладони он замечает кровь, сплевывает слюну и слизь, и переворачивается на спину.
Мать твою, его контузило.
Когда Рагон садится, невольно качая головой в надежде прочистить уши, рядом оказывается Мирт. Вид у него довольно потрепанный, а так ни на лице, ни на руках, ни на других частях тела ничего не заметно. Обычный вид, обычный Мирт.
Он открывает рот, что-то спрашивая, но Рагон только морщится и качает головой.
- Ни хрена не слышу. Уши, - он для ясности прикладывает ладони к ушам, на левой опять замечает кровь, - заложило на хрен.
Мирт понятливо кивает. Машет рукой кому-то, кто-то оказывается Диксоном, Фанком, Сухой Костью и Глобалом, все выглядят так, как будто их под газонокосилкой протянуло. Фанк держит руку на отлете, наскоро перевязанную куском ткани, морщится, на лбу Глобала здоровая ссадина и из уха тоже течет кровь.
Пятеро. А было двенадцать. Блядь.
Рагон закрывает глаза. Ему хочется спросить, а не выжил ли кто еще: ну, может, ранен и не может встать, может кто-то уже к каравану помчал. Но он сдерживается. Не хрен тут спрашивать, и так все ясно.
Глобал тоже что-то спрашивает, Мирт останавливает его жестом: «Заткнись», поясняет, видимо, а Рагон, еще пару секунд послушав звенящую колотушку в своей голове, сплевывает и встает. Его качает, нога тут же напоминает о себе острой болью, Рагон матерится. То ли тихо, то ли громко – он сейчас не понимает.
- Блядь, - и садится обратно, - Мирт. Я ногу вывихнул. Потяни.
Мирт кивает, садится на корточки с некоторой осторожностью – точно не ранение, скорее всего, их тоже изрядно потаскало воздушной волной от взрыва. Рагон стаскивает ботинок, Мирт ощупывает лодыжку, потом резким, умелым движением дергает за ступню, придерживая ногу за колено. Рагон призывает на Юпитер мать всего зла, но боль сразу уходит. Эластичный бинт находится у Глобала, и Рагон уже сам накладывает удерживающую повязку.
Он смотрит на своих людей, а они смотрят на него. Они знали, на что подписываются, отправляясь охранять караван. Они знали, что это будет война, как бы ее не называли в начале. И он, Рагон, тоже знал.
Чего он не знал, так это того, что будет сожалеть о тех, кто уже не дойдет.

Они все еще лежали на земле, когда затих грохот взрыва, а песок и мелкие обломки засыпали половину тракта. Вуд тоже упал, когда воздушная волна пронеслась над такырами, Никлас свалился в канаву с другой стороны, как только увидел облако взрыва. Тихий и его люди залегли сразу, уже автоматически закрывая голову руками и стараясь вжаться в расщелины на склонах. Когда все стихло, караванщики выждали еще пару минут и стали потихоньку подыматься. Где-то позади и левее Тихий услышал рев байка и выдернул пистолет. Сиггел, лежащий рядом с ним, вытащил последнюю «лягушку», а Флетч – гранату, обнаруженную на трупе одного из кочевников. Но байк явно удалялся от места схватки и Тихий только махнул рукой. Смылись, и слава Юпитер.
На тракт, однако, полезли, заранее предупредив:
- Вуд! Это Тихий!
- Тихий, это Вуд, - меланхолично ответил второй помощник дарта, поднимаясь из-за камней, - как вы?
- Живы, - Тихий вышел на дорогу, взглядом ощупывая каждого подымающегося на ноги, - но не все.
- Мы тоже… не все.
Пока вставали, отряхивались от песка и смотрели друг на друга – медленно, словно неторопливость действий могла помочь не вспоминать погибших, сделать вид, что ничего не было – стояла глухая сумрачная тишина. Не хотелось говорить, не хотелось думать, казалось, что виновен перед тем, кто боя не пережил. И эта тишина – единственное, что они могли дать погибшим.
Тихий кивнул на изуродованные трупы кочевников:
- Все?
- Нет, - покачал головой Вуд, - один смылся.
- Знатно вы их приложили.
- Не мы, - Вуд кивает в сторону Никласа, так и торчащего на другой стороне дороги, - вон он. Гранатой.
Тихий удивленно вскидывает брови: оружия у Никласа не было, только ножи и чанкер.
- Говорит – на торжище купил.
Тихий внимательно смотрит на «ничейного шпиона» – без угрозы и без особого интереса, его лицо снова становится на редкость спокойным и невозмутимым, заставляя вспомнить, что свою кличку «Тихий» он получил не за то, что говорит редко. Потом кивает Сиггелу и Чену.
- Обыщите его.
Никлас подымает обе руки в привычном всему миру жесте несопротивления.
- Хей! У меня еще одна в поясе и две «лягушки» во внутреннем слева.
Чен заходит за спину Никласа, толкает дулом чанкера – для надежности и обозначения маневра – Сиггел, руководствуясь указаниями «шпиона» обыскивает последнего.
- Еще что есть? - Никлас открывает рот, чтобы ответить, но замолкает от толчка в спину. Вопрос не к нему, а к Сиггелу.

URL
2013-09-28 в 15:11 

/винни-пух/
- Еще… ножи – два, - Сиггел сопровождает шустрый обыск перечислением, - армейские, компас-навигатор, еда и вода, - бытовые предметы Сиггел не описывает подробно, и на песок летят малая фляга с водой, респиратор, два фильтра, упаковка с препаратами, бинты, нагревательная плитка, батареи и прочая необходимая караванщику требуха. - О, гвозди, что ли?
Это действительно «гвозди» – заточенные карбоновые потомки строительных гвоздей, превратившиеся в снаряды для оружия. Сиггел еще раз охлопывает бока шпиона и докладывает:
- Гвоздемета нет.
Тихий смотрит в сторону, спрашивает, обращаясь к Вуду.
- За Рагона что-то слышно?
- Нет, - он кивает в сторону, где был взрыв, - его рук дело?
- Наверняка, - Тихий поворачивается к своим и командует:
- Сиггел и Флетч – глаз с него не спускать. Мальт, Карай, Чен, Саита – за мной, цепью. Дистанция – пять футов, - Тихий соображает, что вряд ли караванщики точно знают, что такое цепь и перефразирует, - то есть, по очереди с соблюдением расстояния. Остальным держать ухо востро.
Тихий пригибается, когда они выбираются на другую сторону такыров, машет рукой следующему за ним Саите: «Делай как я», и осторожно, стараясь не высовываться за склон, выглядывает. Видит идиллическую картинку маслом: Рагон сидит на песке, а кто-то, кажется, Мирт, то ли перевязывает, то ли еще что-то делает с его ногой, как краснокрестовая медсестра на поле боя. Несколько дальше и левее дымится ни с чем не сообразный ком сплавленного железа, воняющей на всю пустыню пластмассой и человеческой плотью – видимо, место взрыва. Картинку дополняют собравшиеся вокруг вожака подчиненные, все как один наблюдающие за процессом излечения.
Тихий хмыкает, встает во весь рост и двигается к живописной группе:
- Хей, - двое поворачиваются на звук и успевают схватиться за ножи, прежде чем узнают Тихого. Рагон поднимается на ноги, морщась, вскидывает руку, приветствуя. И слова приветствия неожиданно обретают буквальный смысл.
- Живи, Тихий.
- Живи, Рагон.

Рагон говорит ужасно громко. Голос у кочевника зычный, привычный к призывам на дальние расстояния, но при обычном разговоре звучал вполне нормально. Тихий удивленно смотрит на кочевника, и тот таким же ужасно громким голосом поясняет:
- Контузило. Не слышу ни хрена.
Тихий кивает и показывает в сторону тракта. Рагон соглашается последовать, но сначала тыкает в горящую кучу останков:
- Посмотрите. Может, что и найдется там.
В эпицентре взрыва вряд ли можно что-то обнаружить: Черный, принимая от Белки смертоносные «шарики», потребовал сделать заряд минимальным. Это было разумно: для использования сколько-нибудь большего заряда требовалась какая-то подающая техника, иначе пользователь бомбы превращался в камикадзе, а окружающие его товарищи – в сопровождающих оного камикадзе на вечный покой в тихие поля. Да и швырять такие бомбы в одну-две цели было бы расточительно. Бомбу имело смысл использовать только при определенной кучности целей, и Черный полагал это самым большим ее недостатком. Как-то неправильно получалось: Белкины умельцы могли накрутить таких бомб, как больших, так и малых, хоть по десять штук на каждого, а использовать их в сражениях оказалось не с руки.
- Хоть катапульту делай, - пожаловался ближайший помощник Белки, Хорек. Черный покивал невнимательно, думал он тогда как раз об аналогичной системе, которая, правда, обладала более крупным калибром и стреляла на куда большие расстояния, и в своих размышлениях сталкивался с другой проблемой, вытекающией из предыдущей. Даже если раздобыть такую систему или сконструировать – в конце концов, в пустыне много разнообразного «железа» валяется и даже передвигается – то как ее транспортировать? На байках? И как часто надо будет менять эти байки? И сколько и за какие кредиты их покупать?
Тихий, полдня молчаливым андроидом проторчавший за спиной Черного, внезапно заговорил, заставив Хорька шарахнуться, а Черного – отвлечься от транспортной проблемы.
- Для малых бомб нужны бомбометы.
Хорек похлопал глазами, открыл и закрыл рот, совершил еще несколько быстрых мимических движений неясного значения и внезапно заорал:
- Колун! Топай сюда!
После чего, противореча собственным, обозначенным призывом намерениям, побежал в дальний конец площадки, где и находится искомый Колун – небольшого роста парень с обожженным лицом и свежей повязкой на плече.
Черный с интересом проследил за действиями Хорька, и спросил Тихого:
- Что такое бомбомет? Сколько весит?
Тихий медлил с ответом, формулируя:
- Это... очень старая конструкция, она давно не используется. Но еще на Терре, до ядерных бомб и ЭМП, она использовалась. Конструкция очень примитивная, там почти все вручную надо делать. Я видел копию одной из самых старых: это просто кусок ствола или даже трубы на штакетнике. Правда, там использовались пороховые бомбы.
- Ага, - глубокомысленно изрекает Черный и поворачивается к мастерской, - тогда пойдем к Белке. Ты ему расскажешь.
Идея Белке поначалу не понравилась: вернее, он сразу же столкнулся с неразрешимой проблемой материала для ядра и способа его производства. Но сообразив, что для этого можно использовать старые геологические контейнеры, Белка угомонился и стал всерьез прикидывать размеры, возможности и конструкционные особенности нарисованного Тихим аппарата. Чем закончилась прикидка, Тихий тогда не узнал: явилась абра с Пограничья и они с Черным отбыли ее охранять.
А потом Черный отправился на Соленое Побережье, где было принято совместное решение о том, чтобы создать в пустыне подобие сигнальных костров...
Рагон медленно встает, ругается, опираясь на пострадавшую ногу. Идти можно, хотя хромать в ближайшее время он точно будет. С другой стороны, ближайшее время, то есть около пары часов, идти никуда не придется.
Рагон не слышит, но серую тонкую взвесь в небе не заметит только слепой. Он машет Мирту, который тоже собрался к месту взрыва и орет:
- Хей, смотрите быстро. Буря!
На пару секунд караванщики замирают, словно вот только сейчас, наконец, услышали и усилившийся шум ветра, и стон взлетающего песка, увидели ослепшее небо. Тихий качает головой и кричит:
- На тракт, - и думает, что действительно: услышали только сейчас. Уж больно эта опасность, привычная, знакомая, стала казаться маленькой по сравнению с мгновенной смертью от пули и взрывов.
Рагон, который ничего не слышит, но прекрасно видит песчаную поземку и скатывающиеся со склонов мелкие осколки глины, машет рукой своим людям, орет:
- К черту, потом посмотрим. На тракт!
На тракте оставшиеся караванщики уже оттащили тройку относительно целых машин и, использовав их в качестве грузов, натянули куски пенопоры над давешней канавой. Получилось неплохое убежище, куда все и поместились вполне успешно. Тихий нашел взглядом Никласа, с удовлетворением отметил ярко-красные браслеты наручников на его запястьях и занялся собственным плечом. Не велика рана, а досадная и до сих пор кровоточит.
Так что когда сквозь гул ветра и шум летящего песка вновь загрохотало и заорало дурным голосом тревожной сирены, Тихий уронил кусок биоповязки, на которую только что потратил две порции воды, и, вскочив на ноги, ощутимо уперся макушкой в брезентовый потолок.
Мать вашу, а теперь-то что случилось!

В какой-то момент Черный понимает, что не успевает. Умом он понимал это с самого начала, но что-то более сильное, более важное для него, чем доводы рассудка, заставляло его бежать, нарушая все возможные заповеди передвижения по пустыне. И он бежал, по-глупому торопясь изо всех сил, расходуя кислород и силы, словно если не успеет, то и не понадобится, а успеет, то найдет и то, и другое. Он приостанавливается, когда склон такыра оказывается слишком крутым, когда подвижный, принесенный последней бурей песок в ложбинах становится слишком глубоким и он увязает в нем, проваливаясь выше щиколотки, но совсем остановиться он не может.
Черный считает, что если на караван рассчитывали напасть, то как раз после торжища Белой Базы самое удобное время. И место. Тракт петляет между довольно высокими такырами, и за поворотом не то что караван – армейскую часть на БТРах не увидишь. И если очередные нападающие окажутся умнее, то приготовят засаду заранее, и тогда кредит цена и рагоновскому дозору, и внимательности караванщиков. Каравану деться некуда, разве что петлю накинуть через брошенную сто лет назад лежку. И если это случилось, то он все равно не успеет к своим. А если не случилось, если Тихий еще не вывел людей с торжища, то ему незачем так спешить.
И тогда Черный решает, что он торопится по другой причине. Что-то он уже понял, что-то сложилось в единое целое из бесконечного количества деталей, просто он сам еще не понял, что именно.

URL
2013-09-28 в 15:12 

/винни-пух/
Ветер усиливается. Песок ползет по склонам, по ложбинам, и на северо-востоке уже поднялась поблескивающая мутная завеса. Идет буря, не самая сильная, но идти все равно будет невозможно. Черный сбегает вниз, там, где между склонами течет медленный песчаный ручей: искать убежище еще рано, но из-за усиливающегося ветра передвигаться по ложбинкам теперь будет легче.
Он успевает пройти еще несколько фарлонгов, когда видит Это. Это похоже на какое-то диковинное искусственное насекомое: с крыльями, конечностями-манипуляторами и шестью колесами вместо ног. Колеса, а не более привычный для современных аппаратов гусеничный ход, выведены на штангах равномерно в разные стороны, словно эти штанги, судя по тому, что видит Черный, корректируют длину и угол вертикали: колесо, которое наехало на склон такыра, сидит на более короткой штанге и поднято вверх относительно других. Кроме колес и крыльев – тонких серо-белых плоскостей – у Это наличествовали: обтекаемая кабинка с мутными от действия песка фарами по периметру, короткие пустые штанги, наполовину заржавевшие и потерявшие ценное научное оборудование, и вертикальная волокнистая плоскость, задранная, как хвост, и смутно напоминающая антенну. Плоскости неподвижны, датчики-детекторы по обводу кабины и манипуляторов не горят, этой развалюхе, чем бы она ни была, больше сотни лет.
Это просто старая машина, она сломана давным давно. Но Черный смотрит на Это, а Это смотрит на него.
Впору потрясти головой, сбрасывая наваждение, и что-нибудь эдакое сакраментальное сказать. Черный вместо этого обходит древнюю машинерию по периметру, аккуратно соблюдая дистанцию. Махину такую он видит впервые, но пустыня – это пустыня. Здесь и первого космонавта можно найти.
Он должен двигаться дальше, у него нет времени разбираться с внезапно обнаруженным артефактом эпохи заселения Амой, но Черный медлит. Опыт охотника заставляет рассматривать любой механизм на предмет вторичного использования, а дружба с Белкой внушила непреходящее любопытство ко всему двигающемуся и что-то делающему.
Откуда здесь взялась эта махина? Манипуляторы и кабина поцарапаны, ржавчины мало, стекла мутные, покрытия на колесах забиты глиной. Но на самой машине песка нет! Можно представить, что она проторчала под заносом сотню лет, но кто тогда ее выкопал? Или она сама выкопалась? И самостоятельно передвинулась на другое место?
Следов от колес на песке нет, но для пустыни это не показатель: ветер занесет их за несколько минут. Собственно, самоходных аппаратов в пустыне не так уж и мало, ничего удивительного в том, чтобы встретить еще один. Но обычно это бывшие самоходные аппараты, которые вновь обретают подвижность только после работы специалистов или энтузиастов. Означает ли это, что специалисты или энтузиасты где-то рядом?
В этот момент плоскости, в которых Черный справедливо заподозрил солнечные батареи, дрогнули и рывками стали вдвигаться в днище центроплана. Черный восторженно присвистнул и на всякий случай выбрался выше по склону: лапы-манипуляторы были суставчатыми, с многочисленными мягкими манжетами, и могли наращивать длину. Однако, согласно заложенной сто лет назад программе, во время движения они убирались, складываясь в аккуратные, футовой длины штанги, что и произошло со скрипом, задержками и частично. Один манипулятор убраться не смог, и машина, явно собравшаяся продолжить свой неведомый маршрут, остановилась. Видимо, согласно программе, двигаться с выдвинутыми манипуляторами она не могла.
Это выглядело жалко и смешно одновременно: машина снова и снова пыталась втянуть манипулятор, вздрагивала всем корпусом, когда штанга двигалась и замирала с шипящим звуком зверька, так и не сумевшего дотянуться до корма. Черный хмыкнул, спрыгнул вниз и толчком заставил манипулятор довернуть угол и войти в паз. Суставы щелкнули, заскрипели, Черному пришлось еще раз «помочь» – приподнять провисающую штангу, и машина, дернувшись еще пару раз, двинулась с места.
В сторону тракта.
Черный колебался не больше двух секунд. Он впрыгнул на обод кабины, ниже которого крепились многострадальные «лапы», провел ладонями по рельефному порожку границы кабины: вряд ли здесь был сложный запирающий механизм, машина явно гражданского пользования. Раздался щелчок, еще один, верх кабины стал поддаваться усилиям, и машина снова встала. Черный поднял верх, сделанный из какого-то полимера, и уселся в дырчатое сиденье модной в позапрошлом веке обтекаемой формы. Кабинка попыталась закрыться, не смогла – пришлось помочь ей, как давешнему манипулятору, и помесь таракана и трактора отправилась в путь.
Черный задумчиво окинул взглядом пульт: старинные панели, многочисленные экранчики, датчики и кнопки – большинство датчиков и экранов бездействовало, один монитор, по идее долженствующий передавать изображения с камер на манипуляторах или, может, с той странной прозрачной плоскости, сгорел, второй мигал серой зернистой поверхностью отключения. Черный еще немного поозирался, увидел позади себя еще один пульт. Обилие экранов и кнопок на нем подавляло, и он решил, что второй пульт, наверное, должен был обслуживать научное оборудование.
Научный трактор в этот момент накренился, преодолевая препятствие, и Черный вцепился в ручки кресла. Поискал ремни, нашел обрывки, съеденные уже засохшим грибком, выругался и попытался рассмотреть что-то через прозрачную часть кабины. Видимость была хреновой, но, судя по компасу, Это ехало в нужную Черному сторону, и довольно быстро. Он сомневался, что трактор сумеет противостоять буре, но какое-то время он выгадает. В этот момент один из датчиков, а вернее целая серия на левой стороне пульта ожили, замигали, из динамиков внезапно раздался шум и протяжные свистящие звуки.
Как полусдохшая рация. Черный покрутил головой, стараясь умерить собственную фантазию. Потому что какие там радиопереговоры могут быть в пустыне, у кого с кем? Тут сквозь шум прорвались серии щелчков, снова свист, а потом вполне внятный человеческий голос произнес:
- Дан, ты где? Слышу неотчетливо, у меня глючит камера, какой маршрут?
- У тебя маршрут заложен, не кипеши.
- Расскажи это моим пассажирам. У нас буря, видишь?
- Вижу. Вы ее обгоняете на двадцать минут ровно. Я же сказал, не кипеши.
- Да, блин, на фига мне ее обгонять, если я показать хочу?
- Ты мне только что сказал, что камера накрылась?
- Вот ты мне и сбрось запись. Я пойду вторым маршрутом, а ты остановишься, и будешь транслировать. Один хрен никто не разберет, запись это или он-лайн.
Черный опять покрутил головой и для верности ударил кулаком по креслу. Ну хорошо, допустим, та штука вместо хвоста – это таки антенна, раз уловила переговоры специалистов по экстремальному туризму – появились такие как раз после армейского выступления в прошлом году, но каким образом он их слышит? То есть слышит не те щелчки и писки, которые положено слышать по закрытому каналу, а голоса и вполне понятную речь?
Черный попытался идентифицировать устройство связи, оно же декодер, если он правильно понимает. Трактор – не катер и не флуггер, но организация рабочего места оператора подчиняется стандартным схемам. Больше всего на интерфейс пользования походила древняя индикаторная шкала с тройкой верньеров и Черный, подумав еще пару секунд, решительно взялся за дело. Переговоры инструкторов его мало интересовали, так что если он их «потеряет» – невелика печаль.
Из динамиков немедленно полился скрип и стон, от которого в зубах противно заныло, снова защелкало и Черный, сообразив, что щелчки являются первым сигналом зафиксированного канала, остановился. Щелкало теперь дольше, звук то усиливался, то замирал. Потом снова раздался стон и скрежет, Черный разочаровано вздохнул, протянул руку, чтобы повернуть верньер дальше, когда стоны стали перемежаться охами, ахами и высказываниями вполне узнаваемого толка.
- О мой бог, еще… ах… еще…. сильнее…
- Не спеши, детка, сейчас все будет.
- Ох! Ну, пожалуйста… я больше не могу…
- Горячая… горячая, сладкая… ох…
Черный захохотал во все горло, закрыв глаза ладонью. Только сейчас, когда засмеялся, он понял, что сидел, раскрыв рот и с выпученными глазами, как будто бы не слышал ничего подобного в жизни. Он подумал, что слушает порно по радио, сидя в столетнем научно-исследовательском тракторе посреди пустыни, и захохотал еще громче.
Да, пожалуй, ничего подобного с ним действительно еще не происходило.
Отсмеявшись, Черный снова стал крутить верньер: нашел переговоры какой-то станции, геологов, наверное; попал на канал, где тихий механический голос безразлично произносил бесконечный ряд цифр, и заподозрил в последнем негражданское происхождение; услышал на нескольких частотах предупреждение о недостаточности статуса для доступа и требования паролей, и твердо решил, что сумеет доставить трактор Белке, а значит, надо брать управление на себя, а не ждать милостей от программы.
В этот момент трактор наехал на очередное препятствие. Штанга с колесом приподнялась и сложилась, но недостаточно: машина накренилась, Черный пополз в слишком просторном для него кресле, вцепился в подлокотник обеими руками и зацепил рукавом еще за какой-то рычажок под шкалой. Динамик захрипел, взвыл и выдал:

URL
2013-09-28 в 15:13 

/винни-пух/
- …уже отправились.
- Сколько?
- Четвертый затребовал поддержку. Мы дали 10 человек.
- Свяжись с четвертым.
- Слушаюсь. Четвертый потребовал игрушки.
- Давай столько, сколько попросят. Конец связи. Время передам…
Разговор затихает, а Черный продолжает сидеть, намертво вцепившись руками в подлокотники и не замечая ни шороха радиотишины, ни движения «трактора», уверенно повернувшего на восток. Он понял, что именно заставило его торопиться сегодня утром, и что ему нужно будет сделать сегодня вечером, когда он догонит свой караван.
Алек был прав, предполагая чью-то затейливую высокопоставленную интригу со всеми этими новыми бандами, оружием и попытками захватить власть. Алек был прав, рассуждая о капитале, о больших, действительно больших суммах денег, которые вкладываются в эти новые банды, в их оружие, в их обеспечение, в их связь, в конце концов. Алек был прав, придя к выводу, что затеянная Сталлером война – далеко не попытка шайки жадных торговцев перехватить контрабандные каналы. Но несмотря на то, что Алек был связан с террористами, а до этого длительное время работал на Черном рынке, он все же не представляет, насколько велика доля участия государства в противоправных делах собственных граждан.
Можно представить, что раздобытое оружие является не утилизированной списанной партией, что скорее всего оно где-то и фигурирует в каком-нибудь хозяйственном отчете, но нельзя представить, что эту не учитываемую массу списали без участия ушлого СБ-иста. А значит, информация о нем доступна заинтересованным лицам. Можно представить, что связь обеспечивалась каким-то липовым договором с официальным оператором под предлогом хотя бы того же туристического бизнеса, но нельзя представить, что этот договор вошел в действие без визирования в Департаменте связи. А значит, информация о нем доступна заинтересованным лицам. Можно представить, как формировали новоявленные банды из монгрелов и «топляков», обучали и перевозили через Соленое Побережье, но нельзя представить, что эта миграция прошла мимо внимания спутников системы наблюдения. А значит, информация об этом тоже доступна тем заинтересованным лицам, которых, наверное, следовало бы назвать контролирующими лицами.
И эти контролирующие лица могут позволить себе использовать огромные ресурсы с ведома и согласия государственной машины. Потому что они сами эту машину и представляют. А значит, если бы целью было уничтожение обитателей пустыни, этим лицам ничего бы не стоило завершить прошлогодние выступления доблестной амойской армии, просто-напросто повторив успешные военные учения. Но… этого не происходит.
Происходит нечто, друг с другом не связанное или связанное так хитро, что непонятно, чем это должно закончится. Получается, что есть люди, заинтересованные в захвате пустыни как территории и как определенного человеческого ресурса, и эти люди, вкладывая деньги, намерены извлечь из этого предприятия немалую выгоду. И тогда значит, что война – это первый этап операции, уничтожение сопротивления. Эти люди нанимают исполнителей, покупают оружие, обеспечивают техникой, оружием, и даже связью, и в этом не было бы большого отличия от действия таких же людей на любой другой планете, если бы это не происходило на Амой. Потому что на Амой все эти действия нельзя осуществить без согласия верховной машины. Которая, в свою очередь, если бы ей или ее служителям была бы нужна эта территория и люди, действовала бы куда эффективнее.
Это похоже на игру. Игру с определенными, установленными контролирующими лицами правилами. И только эти правила являются ограничителями для действий противников. А значит, он торопится потому, что не знает, как долго эти установленные правила будут действовать.
Разбираясь в интерфейсе навигатора, чтобы откорректировать курс, Черный думает, что знает, мог бы предположить, кому принадлежит эта идея, эта игра. Хотя, убейте, не может даже отдаленно представить ни ее цель, ни причины. Он думает, что сможет объяснить это Тихому, наверное Вуду. Думает, что Рагон ему в жизни не поверит, потому что звучит все это идиотски глупо, и почему-то совсем не думает, что во всей пустыне не найдется и десятка людей, которым такая идея пришла бы в голову.

Вой сирены повторяется. Тихий оглядывает напрягшихся, готовых бежать и драться людей, и громко, перекрикивая вой ветра, говорит:
- Всем оставаться на местах. Флетч, пошли со мной. Осторожно и не высовываясь.
Парень кивает, поправляя пояс и пряча нож за обшлаг плаща, чтобы быстрее вытащить, если понадобится. Тихий вспоминает о том, что парня задело осколками, и не один раз, но отказывается от мысли назначить другого напарника. Откидывает край пенопоры и выглядывает так, чтобы голова оставалась за камнями.
Песок уже несет в воздухе, но видимость сохраняется. На тракте никого нет, ни с одной, ни с другой стороны: скорее всего, что-то с сиреной, вернее, кто-то с сиреной находится за поворотом. Тихий удовлетворенно кивает самому себе, выбирается наружу и перебежками добирается до трещины, где и поджидает Флетча. Тот плюхается рядом через несколько секунд и отодвигает край респиратора: дышать из-за песка и сильного ветра уже тяжело.
Тихий отмахивается: «Залечь и не двигаться», предупреждая вопрос Флетча. Тот понятливо кивает и поудобней располагается на глине. Из-за поворота опять орет сирена и слышится трудно различимый рев двигателя. Тихий с тревогой отмечает, что звук совсем не похож на рев двигателя байка и вытаскивает гранату. Уж что-что, а завалить транспорт проще всего именно с ее помощью.
Нечто воет, рев усиливается, и из-за поворота появляется конструкция, больше напоминающая фантастических кибернасекомых из сериала, чем транспорт: о шести колесах на ножках, с поблескивающей кабиной и чем-то, напоминающим задранный хвост. Транспорт споро передвигается, мелко-мелко тряся сложенными манипуляторами, и воет. Что за черт?
Тихий решает пропустить махину мимо – бросить гранату он успеет – и посмотреть, что она дальше будет делать. Никаких стволовых отверстий или приоткрывающихся люков с выставленными пулеметами он на ней не видит, да и вообще вся эта шестиколесная штуковина не похожа на военный транспорт, скорее на какой-нибудь ходячий геологический комбайн. Так что если она устремилась в светлую пустынную даль, то пускай и едет.
«Комбайн» проезжает мимо них, мимо убежища каравана и вдруг, издав особо протяжный вой, останавливается. Тихий, выругавшись, вскакивает и перебежками устремляется к машине: видимо, придется потратить гранату на неведомого гостя. К счастью, бросить гранату он не успевает: кабинка частично открывается, и из нее, как черт из табакерки, выскакивает Черный.
Рагон тебя задери!
Черный спрыгивает вниз, захлопывает кабинку хитрым способом крысы, а не техника: защемив между створками кусок тряпки и тем самым нарушая герметичность. «Комбайну» это не нравится, он вздрагивает и издает предупредительный писк, совсем не впечатляющий после воя сирен. Черный оглядывается, явно собираясь направиться к байкам, замечает Тихого, стоящего наизготовку с гранатой в руке, тоже останавливается, неуверенно взмахнув рукой, и стягивает маску.
- Хей! Это все еще я!
Тихий кивает и отвечает скорее самому себе, потому что сквозь вой ветра надо кричать, а не говорить:
- Ага.
- Байк обломался, - на всякий случай уточняет Черный, - трактор я нашел по дороге.
- Ага, - с такой же степенью меланхолии соглашается Тихий. Он давно уже привык к этому странному эффекту: «комбайн» или трактор без Черного вызывал тревогу и крайнее недоумение, а вместе с Черным является нормальным видом транспорта. Вот если бы Черный на автобусе приехал, тогда можно было бы и удивиться.
Черт! Почему нельзя оставить все так? Почему нужно вспомнить о нападении, о погибших, о раненых, о том, что война, и том, что они не могут, как раньше, влезть на этот трактор и, наплевав на прибыль от партии софтов, направиться к Белке, потому что это гораздо интереснее?
И тогда Тихий внезапно понимает, что чертовски устал. Настолько сильно, что готов сунуть голову в любой подходящий мешок, лишь бы не думать о том, что произошло, и о том, что надо делать дальше. И хотя Черный не видит его лица из-под респиратора, и слышать не может, Тихий считает, что тот все понимает.
Черный в три шага преодолевает расстояние между ними, невнимательно кивает поднявшемуся Флетчу, и, повернувшись по ветру, чтобы хоть как-то можно было говорить, спрашивает:
- Кто?
И Тихий монотонно, без особого выражения перечисляет погибших. Вот теперь он помнит их всех, все имена, даже кочевников он всех помнит. И Черный их тоже всех помнит, Тихий это видит, и они оба стоят посреди дороги под порывами ревущего ветра и молчат о тех, кто погиб.
А потом Тихий спрашивает:
- С чем приехал?
И Черный кивает в сторону убежища, где находятся остальные караванщики.
- Нам надо торопиться. Очень.

URL
2013-09-28 в 15:13 

/винни-пух/
Утром сенсорный датчик в изголовье кровати успевает включить панораму утра раньше, чем он успевает открыть глаза. Поэтому в первый момент, если постараться, можно представить, что находишься не в колонии, не на базе, спрятанной под силовым и кислородным куполом, а где-нибудь на Альматросе, или Гранд-Гвинее, или еще на какой-нибудь земноподобной планете, чье солнце счастливого золотого цвета и красит небо в лазурно-голубой. И можно представить, если постараться, что спишь на открытой веранде, благо кондиционер, следуя программе, нагоняет влажной прохлады за ночь, а проигрыватель талантливо изображает шум листвы. Очень талантливо, просто таки даже гениально. Для техники, никогда не сталкивавшейся с настоящей листвой.
Старания Александр, или Сашья, как коверкали его сокращенное имя коллеги по несчастью, прилагал примерно два месяца. На большее его не хватило, как, собственно, и всех остальных. Где-то через два месяца новоприбывшие начинали менять дизайн на все более изощренный и отдающий патологиями. Герман смонтировал себе картину ада: огонь, поглощающий комнату, причем картинка сопровождается высокой температурой, характерным потрескиванием и воем пламени. Долгое время она служила эталоном бытового психоза, пока Александр однажды не переспал с Дайян – программистом технической второй и не увидел ее вариант «благостного пробуждения»: спальня по утрам изображала собой морг – с трупами и шумом обмывающей воды.
Но и диссидентские пиршества восемнадцатого века, и готически изыски в конце концов проходили. У колонистов, проторчавших на Скарре больше двух лет, квартиры были безлики и почти одинаковы. Александр считал это безразличие явным показателем депрессии и сознательно, давно и без всякого желания, конструировал себе позитивные зеленые ландшафты. Иногда от этого становилось тошно до боли. Иногда он понимал, что сделал из бытовой программы якорь, метку собственного нормального состояния. Но чаще всего было просто наплевать. И это пугало гораздо сильнее, чем отвращение или злость.
Лучше злиться, целее будешь.
Утренняя летучка, начавшаяся с осточертевшей перепалки геологов, вновь пролетевших со своей экспедицией за Горячие Озера, погрузила его в ставшее привычным полусонное-полубодрствующее состояние, когда кивать в ответ на разговоры собеседника можно, но понимать, о чем идет речь, не выходит. Он прислонился головой к прохладной шершавой обшивке стены, механически отметил, что трое его соседей пребывают примерно в таком же состоянии, и пожалел, что проваливший расследование о пожаре на Третьем Куполе Равен уволился со свистом. По крайней мере, с этим параноиком было весело.
Изображение морга в кабинете шефа было бы гораздо уместнее. А настоящий труп был бы гораздо полезнее, чем его изображение.
- Сашья, - прошептал наклонившийся справа Эрик, второй диспетчер, за каким-то чертом тоже пригнанный на летучку, - ты знаешь, что вечером прибывает почта?
Вообще вопрос звучал провокационно и мог бы быть провокацией, если бы Александр не знал Эрика как облупленного. Почта – это, конечно, не передача секретного груза, но после нескольких, давно еще предпринятых попыток захватить почтовый катер или спрятаться на нем, прибытие почтового курьера занесли под гриф «секретно», и знать об этом важном событии положено было только диспетчеру, принявшему сигнал, начальнику базы, особисту и смене обслуживающих техников, призванных в последний момент. На самом деле о почте знали многие, возможно не все, но многие, и Александр относился именно к ним.
- Угу, - кивнул он, не отрывая взгляда от Дартина, старшего смены геологов, который, нависнув над толстеньким и маленьким начальником транспортного отдела, метал громы и молнии.
- Прибудет наша партия. И Скотт ждет свою посылку, - многозначительно подмигнул Эрик.
Александр кивнул. О посылке он тоже знал и ждал с куда большим нетерпением.
- Угу.
- Участвуешь?
- Угу.
- Тогда до вечера. После 22-00.
Это тоже могло показаться провокацией, особенно преподнесенное вот так: шепотом на ухо, с многозначительным выражением лица, но… но Александр знал и «контрабандистов», и «контрабандный товар», как лично, так и списком, и знал, что при проверке полулегальные эти посылки больше чем на начальственный разнос и докладную не вытянут. Купол не тюрьма, карцера нету.
Когда-то давно, еще в бытность свою абитуриентом – ибо тот, кто не дошел до второго года обучения, студентом не является, а только абитуриентом, как вещал с кафедры знаменитый профессор – читал он на носителе, как бы и не на бумажном, занятную книгу древнего терранского автора. В книге этой речь шла как раз о тюрьме, и рассказ велся от лица одного из персонажей: заключенного, который исполнял в своем секторе роль маркитантки, то есть, мог через охранников, почту, медперсонал или посетителей раздобыть вещи не запрещенные, не опасные, но определенно в перечень бытовых предметов тюрьмы не входящие. Книги, плакаты с голыми девушками, мелкие предметы, чем-то напоминающие семью или дом. Помнится, второй главный герой попросил его раздобыть геологический молоток, а тот долго над этим заданием размышлял, поскольку у молотка один конец был острым, и при большом желании молоток можно было квалифицировать как приближение к холодному оружию. Но, в конце концов, решился, предмет был приобретен и передан будущему владельцу. А владелец этот с помощью молотка прорыл ход в старый технический коридор и слинял из тюрьмы.
Кто бы мог подумать, что спустя столько лет, он, Александр, на чужой планете, Ошосси знает как далеко от родины, будет выполнять примерно ту же роль. Хотя, конечно, основные обязанности по оформлению и доставке по не совсем настоящим документам ложились на Эрика. Но вот поиском и заказом нужных «вещей» занимался Александр. В тех случаях, когда предмет нельзя было просто приобрести через сеть.
Он прикрыл глаза, стараясь выглядеть утомленно, а не откровенно сонно. Представляете? Закрытая комната, или, еще лучше, лабораторный холодильник, там и динозавра спрягать можно, замки заперты, пароли у диспетчера, сканеры работают, а в холодильнике на столе с образцами фауны, выуженной еще в прошлом году в озере Святой Воды, лежит труп. В скафандре, во!
Красота.
После 22-00 по условному Солнечному, к которому, благодаря разнице в наклоне оси, приходится добавлять полуночный и полуденный «час», из которых полуденный составляет тридцать пять минут, а полуночный – пятнадцать, диспетчерская уже давно пустует. Кому интересно торчать перед двумя мониторами и «осьминогом» камер внутреннего пользования? Ну разве что уволившемуся СБ-исту, тот и правда торчал тут вечерами и все пытался заставить дежурных к утру готовить ему сводки за ночь. Крис, помнится, просто послал СБ-иста, и ничего ему за это не было, кроме очередного бессмысленного нагоняя и угрозы уменьшить сумму оплаты. Эрик согласно покивал с постной мордой, и за свои смены честно отчитывался, выдавая записи секса в технических коридорах, оранжереях и даже в скафандрах – чего люди со скуки не придумают – в качестве сводки происшествий. СБ-ист багровел, шипел, но придраться было не к чему. И Эрик быстро и вполне официально освободился от нелепой обязанности.
Однако сегодня наблюдалось исключение: посылки, официальные, уже рассортировали и разложили, промаркировав – часть из них роботы-уборщики уже успели разнести по местам назначения. Неофициальные, вернее «личные», тихонько ждали своих хозяев. Хозяева копались в трех коробках, переругиваясь по поводу невнятных ярлыков.
- А где Эрик? - с легким удивлением поинтересовался Александр.
- А, Сашья… - протянул Скотт, перебирая какие-то плоские предметы в контейнере, - да здесь где-то. Вышел.
- Вышел?
Диспетчер, даже дежурный, выйти, конечно, может, но за каким чертом он выйдет сейчас, когда пришла его посылка и когда должен явиться его компаньон, участвующий в оплате содержимого посылки? Решил выпить все один? Или вынюхать? Или высмотреть?
Александр покружил по комнате, скользя взглядом по пульту и зеленым огонькам тревожных датчиков, посидел в кресле дежурного, поболтал с Невиллом, тоже явившимся за своей почтой и без промедления ее обнаружившим, кстати. В конце концов, вскочил и отправился искать запропавшего компаньона. В тот момент сам себе он так и не признался, что на поиски его подвигнул призрак утреннего трупа, который мог бы освежить атмосферу Купола.
Хотя, говорить о свежести в таком контексте трудновато.
Труп был не классический. То есть, никакой закрытой комнаты, холодильника, запертых дверей и Агаты Кристи. Труп висел на куске кабеля, вытащенного из ближайшей ниши технического коридора, под ногами трупа валялся опрокинутый робот-уборщик, смешно шевеля короткими выдвижными манипуляторами. Труп уже не раскачивался, а плотно, осязаемо висел, занимая реальное пространство и глядя в коридор выпученными стеклянными глазами.
Трупом был Эрик.

URL
2013-09-28 в 15:14 

/винни-пух/
Наверху воет буря. Край пенопоры то и дело хлопает на ветру, приподымаясь между колесами байка и камнем, вниз сыплются песок и мелкие комочки глины. Вуд чертыхается и отодвигается от края еще дальше, но далеко не пересаживается, и закрепить ткань не спешит: буря короткая, это по всему видно, так что ни сорвать «крышу», ни засыпать канаву песком ветер не успеет. Ну вот пусть и хлопает, рагон с ней.
- ...вообще грамотно задумали. Напали с двух концов на караван, сразу разделили. И отдельная группа отсекла людей Рагона. Не будь у нас гранат, настоящих, не отбились бы.
Черный кивает. «Лягушки» не в состоянии причинить большой ущерб, убойность у них не та, а стрелять особо не из чего и патронов мало. Уйти кому-нибудь бы удалось, Черный уверен, что свою группу Тихий наверняка сумел бы увести, если бы пришлось, а вот Вуд – вряд ли: ни опыта у того нет, ни оружия.
- А пулемет? - вспоминает Черный и, громко повторив вопрос, наталкивается взглядом на совершенно расстроенное лицо Рагона. Тот хмурится горько, взмахивает рукой, чуть не попадая по носу Тихого.
- Пропал пулемет, - Рагон и рад бы ругаться по этому поводу, но не может. И не то чтобы вина его, не то чтобы вина его ребят, но… потеряли прекрасное и, главное, заряженное орудие именно они, - когда моих отрезали, пулемет на байке Гальвани был, заряженный и готовый к употреблению. Стали отстреливаться, Гальвани малехо отъехал, стал вытаскивать, да его и пристукнули. А Мох вытащить диски успел и тоже свалился. Пока Мирт к ним пробивался, эти сволочи гранатами шандарахнули, и все. Так ни разу и не выстрелили.
Судьба двух других орудий, к которым зарядов уже не хватило, не менее печальна. Один из них, который тащил Шарик, остался целым и невредимым, но так как на общем совете было решено заряды предоставить на пулемет арьергарда, то упомянутый уцелевший, естественно, не стрелял. Второй, едущий на байке Дева, парня из кочевого поста впереди, почти уцелел: когда убили водителя, байк перевернулся и повредил орудие. Тихий смотрел – починить можно.
Черный кивает: да, жаль, будь у них достаточное количество зарядов, будь у них опыт – атаку они бы отбили гораздо быстрее и с меньшими потерями.
«Нам нужен транспорт», - с тоской думает Черный, вспоминая свои недавние экономические выкладки. Им нужен транспорт, и не байки, а, блин, геологические танки, тракторы и армейские вездеходки, хоть самые простенькие. И аккумуляторы, и батареи, и не фуфлыжные, а гигов на сто. Но ничего этого нет, и не будет. И стоит отдельно поблагодарить Песчаную Деву или кого-то из высоких амойских чинов за то, что люди Сталлера не разъезжают по пустыне в армейских БТРах...
- Судя по плотности стрельбы – считать они за весну отвыкли. Судя по точности – стрелки у них аховские, ориентируются, судя по всему, на то, что просто задавят кучностью. Снайперов точно нет, но считать траекторию худо-бедно могут. Считают, что винтовки в деле лучше, чем гранаты, - Тихий в задумчивости жует нижнюю губу и уточняет, - во всяком случае, те, кто на нас напал.
- Сомневаюсь, что банды натаскивали по-разному.
Рагон вертит головой, пытаясь уловить смысл сказанного по губам: он и четверти не слышит, как бы громко не говорили собеседники, да и света, попадающего в оставленную пенопорой щель, маловато. Когда Черный громко повторяет сказанное, согласно хлопает себя по колену.
- Это верно. Не может быть, чтобы разные. Они ж друг друга еще и как-то узнавать должны.
Замечание Рагона заставляет «штаб» задуматься: а ведь действительно, как-то должны друг друга узнавать. И вряд ли, чтобы по телефону. Связь связью, но если бы такое дело кто-то из посторонних просек, то весть об этом уже б по всей пустыне гуляла. Наверняка связываются и с помощью мобильников или радиосвязи, чему Черный получил убедительное подтверждение, но не только. Связь – для избранных, а как действуют остальные?
- Черт их знает, - бурчит Сиггел, - формы нет, люди разные. Даже если такой крутой, что говорит по спутнику, то что он передаст?
- Пароль, - произносит Тихий, и собеседники молча соглашаются. Да, самый простой и верный способ для заранее запланированных действий. А если нужно действовать спонтанно? На караван готовили нападение, но сроки должны были корректировать в последний момент, особенно если Тихий прав, и нападавшие действительно решили воспользоваться отсутствием дарта.
- Пароль говоришь… тайное слово, - бормочет Вуд и кричит через гул ветра в глубину укрытия, - Майк, где там Никлас? Тащи его сюда.
- Ага, - усы и борода Рагона воинственно задираются. В свирепой готовности вытрясти из владельца паролей не только пароли, но и душу, и кишки, и все, что вообще у того есть, угадываются боль и стыд за потерянных людей, за утраченное оружие и собственное бессилие, - а он у нас, значит, еще и тайные слова знает.
Дежа вю: Никлас снова стоит, вернее, сидит на коленях, чтобы не смог неожиданно двинуться, перед Черным, и Черный опять, в который раз, решает его судьбу. Но Черный думает, что цена спокойствия «шпиона» раз от разу становится все выше.
- Повтори, что говорил о продаже оружия на торжище, - приказывает Тихий, и Черный успевает заметить как Никлас, до этого глядящий ему в лицо, непроизвольно переводит взгляд на Тихого. А для Вуда и Рагона ничего странного ни в словах, ни в тоне Тихого нет. Значит, хозяева Никласа, кто бы они ни были, о личности Тихого не информированы. До сего момента, во всяком случае.
- Я обратился к определенному человеку на торжище и назвал пароль, - повторяет Никлас озвученную ранее версию. Черный хмыкает: столь обтекаемая формулировка достойна предстать на дипломатическом приеме, не меньше. Тихий молчит с непроницаемым лицом, Рагон напряженно вслушивается, не понимает, но и того, что угадал, ему достаточно, чтобы понять: темнит шпион, по роже видно.
- Мужик, у меня семеро парней погибло. Будешь тут пета изображать – я из тебя этих семерых настругаю, понял?
Голос Рагона разносится на все укрытие, наверное, даже наружу слышно. Караванщики, давно закончившие и с перевязками, и с распределением оружия, внимательно слушают необыкновенно громкую работу «штаба», хотя и не вмешиваются. «Штабу» это не мешает: выбор места обсуждения объясняется глухотой Рагона – свет позволяет ему видеть говорящего.
Никлас не реагирует, глядя на Черного. Тот догадывается, что шпион предпочел бы переговорить с ним один на один. Но Черный считает, что у Никласа нет информации, которая столько бы стоила. Вернее говоря, Никлас такую информацию не выложит.
- Расскажи с подробностями, - бесстрастно произносит Тихий. Рагон кривится, откидываясь назад и осторожно меняя положение ноги – все еще болит, зараза. Никлас рассказывает.
- Я узнал от своего источника в Старом Городе, что в пустыне оружие можно купить. Источник передал мне пароль и признаки того, к кому можно с таким паролем обратиться. Это должен быть торговец с желтой повязкой на голове, он должен принять пароль и дать отзыв. Какое у кого из них оружие, можно узнать только на месте. Я нашел такого только на торжище Белой Базы. На Реке подходящего человека не было.
- Пароль какой?
- «Сколько стоит вода после карбонового фильтра». Торговец должен ответить: «после карбонового – не знаю, а после угольного – пять кредитов с половиной».
- Ну и пароль.
Черный думает, что проверить правдивость слов Никласа нет никакой возможности. Что все это может быть ложью, может быть наполовину ложью, и даже может быть полностью правдой, но пользы от этой правды никакой. Это не та информация, которая могла бы быть сейчас важной. А значит, ему нужно найти, придумать вопрос, который дал бы информацию вне зависимости от того, как и сколько лжет шпион.
- Пароль одинаков для всех? На все времена?
Черный вмешивается неожиданно, Никлас отвечает, глядя прямо ему в глаза:
- Я не знаю.
Черный откровенно морщится. Никлас лжет, знает, что и Черный, и Тихий скорее всего понимают, что он лжет, но настаивает. Что это должно значить?
- Ты идешь с нами два месяца. За это время слух о разгроме людей Сталлера пешком до Танагуры дошел. И пароль с тех пор не сменили?
Никлас согласно кивает головой:
- Нет, не сменили.
Рагон, с трудом угадывая реплики фискала – тот говорит слишком тихо, не учитывая временный недостаток собеседника – толкает Вуда.
- Что он говорит?
- Хуйню он говорит, - ворчит Вуд и повторяет громче для Рагона, - врет он. Типа знает пароль, с которым надо обращаться к торговцам, и пароль за два месяца не изменился.
Рагон удивленно вскидывает брови: виданное ли дело? Люди с города торгуют оружием из-под полы, и отдают его любому, кто скажет правильное слово? Да еще и одно? А ведь у них связь есть, хоть и только у главных.

URL
2013-09-28 в 15:14 

/винни-пух/
- Парень, ты не понял? Думаешь, я тут шутки шучу насчет настругать? Думаешь, тут придурки вокруг тебя?
Черный успокаивающе взмахивает рукой,
- Погоди. - И когда Рагон, тихо, вернее он так думает, а на самом деле в полный голос поливая фискала ругательствами, усаживается обратно на корточки, продолжает:
- Если ты знал пароль и сумел купить оружие, и все еще следуешь за нами, то почему ты не купил больше?
- У него не было винтовок или пистолетов. Только гранаты.
- Я понял. Почему ты не купил для других?
Вопрос звучит так странно и даже наивно, что замолкают все: и матерящийся Рагон, и что-то считающий под нос Вуд, и кто-то из караванщиков – с удивлением смотрят то на дарта, то на странного шпиона. Не удивляется только Тихий, и ждет ответа с непроницаемым выражением лица.
Никлас теряется. Зачем бы приставленному соглядатаю использовать свой канал добычи оружия для того, чтобы помочь тем, за кем он следить приставлен? Незачем, совершенно. Но и помогать, используя это самое оружие, фискалу тоже не с руки. И выдавать нелепую историю, от которой за милю тянет ложью, тоже бессмысленно. Так что ты здесь делаешь, мил человек?
Вуд неожиданно громко выдает что-то вроде: «Хе», и заинтересованно смотрит на Никласа. Вопрос Черного с подковыркой, и вовсе не наивный. Рагон не понимает, но тоже смотрит.
Никлас молчит. Напряженно стискивает губы, пытаясь найти объяснение, но все еще медлит. Черный наклоняется вперед, глядя на Никласа снизу вверх. Он и сидя ниже его ростом, но это не имеет никакого значения.
- Наблюдатель, - роняет Черный, внимательно глядя в лицо Никласа. Тот хорошо держит лицо, действительно хорошо, но зрачки мгновенно сужаются, лицо напрягается так, как если бы под одним лицом было второе, показывающее правду независимо от желаний хозяина. Черный видел такие лица, не раз, лица отважных людей, лгущих с той или иной целью, но уверенных в важности своей цели.
Рагон поворачивает голову к Вуду, не уловив смысла слова, толкает того в бок. Вуд наблюдает за беседой так напряженно, что только морщится, не отрывая взгляда от Никласа и Черного. Тихого неожиданно осеняет.
- Ты украл коммуникатор у геолога на торжище.
Черный вопросительно смотрит на своего помощника, и тот поясняет:
- Возле Белой Базы. На торжище у геолога украли коммуникатор и какие-то кредиты, - о дальнейших приключениях не совсем настоящего блонди Тихий не сообщает, посчитав нужным отложить подробный доклад на более подходящее время.
- Так что пароль знал свеженький, - крякает Вуд, хлопая себя по коленке. Черный полагает, что Никлас использовал коммуникатор для связи с другим, куда более важным абонентом, и продолжает, немного бессвязно для стороннего слушателя.
- И выпотрошить тебя себе дороже, так?
Никлас осторожно кивает: медленно, как если бы от скорости движения зависела степень доверия к нему.
- А если … - Черный замолкает, не договорив, кивает сам себе. Нет, везти безгласый труп тоже не выйдет: возможно, связи постоянной и нет, но контрольные звонки фискал должен делать обязательно
- А если применить к тебе активные методы дознания?
Никлас пожимает плечами. Смотря, какие методы, конечно, но опять-таки: а кто и как проверит верность добытого с помощью «активных методов дознания»?
Рагон, которому надоела слишком тихая беседа, шумно вмешивается:
- Какого рагона? Мы его режем или не режем? Что он сказал?
- Не режем, - отвечает Тихий, внимательно глядя на дарта, - он нам нужен. Что-то вроде заложника будет.
- Ага, заложник, - сплевывает Вуд, - ты думаешь, он только про пароль названивал? Он же, небось, отчет выслал. С иллюстрациями.
Черный с мнением Вуда согласен: да, скорее всего, выслал. Может быть, и с иллюстрациями. Но этим отчетом не пользовались для того, чтобы организовать нападение, потому что сам Никлас оставался с караваном, и не просто сражался, а подставился, использовав гранаты.
- Это неважно, - произносит Черный. Он выпрямляется, складывая руки на бедрах. Редко кто может удобно устроиться в такой позе: сидя на коленях и выпрямив спину, но Черный при этом выглядит, как боевая кошка возле охраняемого объекта.
- Это неважно, - повторяет он и невесело улыбается, - наш шпион сохраняет нейтралитет и играет на стороне организатора спектакля. Того самого организатора, для которого и мы, и Сталлер, и все его люди – просто пешки в игре, бросовые метки на поле. Так что убивать мы его не будем, но, наверное, наш шпион понимает, что дальнейший путь он проделывает с закрытыми глазами и ушами.
Никлас снова пожимает плечами. Черный прищуривается, улыбается едва заметно, не то чтобы свысока или презрительно, но точно из того места, откуда видно намного дальше.
- А на торжищах, если таковые будут, мы его будем выпускать.
- Зачем? Чтоб отзванивался, что ли? - громко, на все укрытие удивляется Рагон.
- Да. Иначе мы можем получить другого наблюдателя. Не столь лояльного или вообще никакого.
- Да на хрен нам это надо? - Рагон вскакивает, толкается затылком в «потолок». Ветер, словно в ответ, воет и свистит совершенно нестерпимо, в открытую щель летит куча песка, люди отползают от открытого места и вновь устраиваются подальше.
- Я объясню, - спокойно произносит Черный. В сгустившейся полутьме – кто-то таки прижал край пенопоры – его не видно, но его голос, звучный, неожиданно мягкий, словно обретает волшебную физическую плотность. Как вода, и говорит всегда то, чего ждешь, как воду.
- Я расскажу все, что узнал у Оракула, и все, что успел понять за это время. Это дурные вести и опасная правда, но другой у нас нет.

Буря затихает меньше чем через пару часов, оставляя после себя длинные полоски песка поперек тракта, словно здесь проползли легендарные золотые полозы. Вдоль дороги с непрочной западной стороны рухнули верхние слои, обнажив новые, ярко блестящие полосы цветной глины. С восточной стороны зыбкие барханы нанесенного песка словно пытаются взобраться повыше, посмотреть, что же там, с другой стороны. Ни сегодня, ни завтра они туда не доберутся, но когда-нибудь летом, этого года или следующего, ветер перенесет их через очередную преграду, и вечные путешественники двинутся дальше. Туда, к берегу великого океана, который ни один из этих людей не видел и не увидит никогда.
Черный с помощью Мальта и Вуда подымает на колеса научный трактор – все-таки завалился, бедняга. Но хотя устойчивость транспорта оказалась невелика, живучесть вполне соответствовала требованиями пустыни: встав на колеса, трактор заскрипел, посигналил, задрал пузырчатую мембрану солнечной батареи и начал зарядку. Черный удовлетворенно кивает, одобряя в глубине души готовность машины работать, и направляется к своим людям.
Он попытался рассказать им все, что знал, так чтобы они разделили и его подозрения, и его убежденность в верности сделанных им выводов. Он постарался объяснить все с самого начала, вернее, с того начала, о котором он знал, испытывая неприятный, горький стыд за то, что так долго не рассказывал обо всем этом. Обо всем, что теперь имело значение и началось, как выяснилось, так давно, что теперь рассказывать пришлось так много, словно он хотел скрыть свое знание и только сложившиеся обстоятельства вынудили его говорить. Это не так, не совсем так, но и той толики, что была действительно скрыта, и того объема информации, в которую превратилась вся эта история, достаточно, чтобы Черный терзался стыдом и сожалением.
Он рассказал о том, как на Зеленой и Лунной Озах еще два года назад, до армейской кампании, караваны отбивались от людей, не похожих на кочевников и вооруженных куда лучше, чем обычный пустынный житель. Но тогда кочевники были большой силой и могли бы через третьи руки договориться с армейцами и об оружии, и о транспорте. Он рассказал, как Вешка и лежки по обе стороны Бурой Слюды были вырезаны неизвестно кем, и тогда тоже решили, что это кочевники, но позднее охотники с места бывших поселков принесли на Соленое Побережье пустотелые металлические цилиндры с бойком и курками наподобие древних пистолетов и следами какого-то порошка внутри. Порошок оказался едкой солью и при попадании на кожу вызывал тяжелые ожоги. Цилиндры продали подешевке, хотя они и были почти целиком стальные, и об истории забыли.
Он напомнил, как весной и в начале лета прошлого года кочевники нападали чуть ли не беспрерывно, как караваны не могли выйти за Белую Базу, а со стороны Соленого Побережья редко кто осмеливался выходить дальше Перевалки. Тогда, весной, лишь двум караванам удалось добраться до отрогов Южных Гор и спуститься к берегу. Мелкие абры передвигались только между озами, на лежках никто не останавливался, почти все поселки выше Перевалки и до самой границы присутствия Северной Базы были вырезаны и сожжены. Люди перебирались к воздушным станциям и не рисковали отойти от поселения больше чем на десяток миль. Кочевники словно удвоились, утроились и, как размножившаяся стая насекомых, неслись по пустыне и не могли остановиться. Это было страшно, это было чудовищно, но это и было странно, потому что откуда кочевники могли достать столько байков и чанкеров, гвоздеметов и лезвий, столько воды и воздуха? Но потом армейцы принялись расстреливать кочевников с земли и с воздуха, и об этом забыли.

URL
2013-09-28 в 15:15 

/винни-пух/
Но не все. Те, кто не забыл, пытались узнать что-то в Старом Городе, в Цересе, у контрабандистов, у дилеров Черного рынка, и эти люди кое-что узнали. О том, что кто-то, действуя через подставных лиц, захватывает каналы передачи контрабанды, убирая или заставляя убраться с насиженных мест как разрозненных торговцев, так и целые кланы. О том, что кто-то имеет связи с полицией Цереса, а может и самой Танагуры, иначе как объяснить, что в Цересе появились охраняемые здания и склады, чего там отродясь не было, и охраняются они именно полицией, а не нанятыми на улице монгрельскими бандами. О том, что кто-то развязал войну с наркоторговцами и выдавливает их с рынка, не гнушаясь никакими средствами, так что угроза превратить торговлю наркотиками в монополию кажется вполне реальной. Собранные вместе, эти данные выглядели так плохо, что сходка «бугров» Старого Города постановила искать объединения с «буграми» пустыни, потому что зараза, которая появилась в Цересе, течет и в пустыню.
Но вместо «бугров» к ним пришел Черный. Пришел как старейший из охотников, как представитель многочисленных властителей пустыни, тех ее кусочков, что хранят в себе воду или дают воздух, пришел как Голос живущих в пустыне и говорил от их имени. Он рассказал о странных людях, что выдавали себя за кочевников, не будучи ими, о нападениях на абры и лежки, после которых на трупах находили фильтры и консервы, неразряженные батареи и куски слюды, кости рагонов, платы, клей и целые «гвозди». О трупах, которые оставались почти полностью одетыми, чего раньше никогда не случалось. О банде, захватившей Старый Дот и вырезавшей все его население – Черный сам видел трупы после того, как вместе со своими помощниками и людьми Рагона отбил Дот и уничтожил банду. Такие повреждения обычные керамические лезвия не оставляли, и лазерные тоже. Двое оставшихся в живых пленников поведали ему о водяных лезвиях, а Тихий подтвердил, что такие существуют, вот только кто будет тратить воду на то, чтобы убить? Тогда же впервые всплыло имя Сталлера, не от пленников, а от Старика Неро, добравшегося лишь в самом конце лета за своим катером, впустую потратившего почти все время торговли, потому что не мог летать, пока пустыню делили то кочевники, то военные. Старик мало что знал о новых хозяевах на Черном рынке, но это имя знал, потому что Сталлер был выходцем из Цереса, ушел из Цереса и теперь вернулся, чтобы захватить власть в нем.
И с этим именем, с соглашением «бугров» Перевалки и двух климатических установок, с клятвой Рагона и тем знанием, что дано только людям пустыни, с голосом Песчаной Девы, что звучал за его собственным голосом, Черный пришел на Соленое Побережье. И тогда люди, слушавшие его, принялись готовиться к столкновению, потому что решили – другого выхода нет.
Черный рассказал о крысах. Не о всех охотниках пустыни, но о тех, кто видел чужих нездешних людей на границах, о тех, кто говорил с людьми из Города, и разговоры эти напоминали отравленную еду. О тех, кто шел через пустыню и не находил людей в лежках, в поселениях и озах, но зато встречал там, где их никогда раньше не было. О тех, кому это не понравилось, и когда Черный предложил записывать и хранить услышанное и увиденное, многие согласились, и теперь эти сведения, собранные за год, складывались в одну картину, где выпавшие фрагменты еще ждали своего часа, а собранные говорили о войне.
Черный рассказал о Белке. Великом механике Белке и великом технике, великом фантазере и великом выдумщике. О Белке, который четыре года назад починил старинный танк со звуковой защитой, и как потом на этом танке они: Черный, Вуд, Тихий, Келли, Сванг и сам Белка совершали первые противоразбойничьи рейды. Но ничего не сказал о Белке, который собирал байки и трекеры из чего попало, из любого найденного в пустыне железа, и который однажды, приладив двигатель от разбитого катера на допотопную конструкцию планера, сумел на ней взлететь и едва не разбился насмерть. Он рассказал о Белке, который отработал технологию изготовления крошечных взрывных снарядов и того метательного прибора, который ждет их на его новой базе – бывшей Озе Нептуна, давно исчезнувшего и забытого. Не говорил он и о Белке, который часами тачал тонкие прозрачные зубчатые диски, что должны были двигать по пустыне робота с анимационным модулем в «голове». Он рассказал, что они отправляются туда, к Белке, и что будут идти по прямой, оставляя тракт и надежду на торговлю, но ничего не сказал о том, что боится не застать старого друга живым. Плох был Белка, совсем плох, хоть и бросил закидываться, да видно, пришло его время.
Черный не рассказал об Алеке. Уши Никласа были плотно закрыты, но в караване он был не единственным новым человеком, и Черный, которого Келли укорил бы за паранойю, а Тихий молча поддержал бы, не сказал ни слова о том, откуда и как Пифийский Оракул добывает свои знания. Он лишь повторил вслух: на лежках в границах Северной Базы размещается несколько лагерей, людей насчитывается не менее двух сотен, банды обеспечены техникой, водой и оружием, и скорее всего пришли сюда по их души.
Еще не рассказал он о последней их задумке с Белкой. Не время для этого было.
Он рассказал о людях, которые стояли за спиной Сталлера и его помощников, за полицией Цереса и новыми агентами на рынке контрабанды, так успешно вытеснившими весь старинный клан Грамма. О людях, ни имен, ни лиц которых никто не знал, но о действиях которых, через пятые руки и десятые уши, слухи дошли до «бугров» Старого Города и собирались, и хранились бережно почти год, пока не стали базой, «шкатулкой» с кусочками чужой жизни, по которым можно было отличать одного такого человека от другого. Жаден назвал их кураторами, и чужеродное слово как нельзя лучше подошло к тем, кто режиссировал происходящее, оставаясь за границей видимости. Еще он сказал, что, судя по наблюдениям, эти кураторы не все могут: не могут привести армейцев и залить напалмом все поселения пустыни, не могут посадить своих людей на «конверты» и расстрелять караваны с воздуха, но могут достать списанное оружие и вооружить своих людей, могут купить им еду и байки, могут даже связываться с ними посредством спутниковой связи, но не могут остановить работу обогатительных станций и установок. Поэтому у них есть шансы выжить и победить, если действовать быстро и с умом. Он рассказал о договоренности с «буграми» Старого Города, с «буграми» Перевалки, Серого Ущелья, Антона и мелких оз. И он так и не смог сказать, что вся их жизнь здесь, война и мир, поражения и победы для тех, других, наверное, нелюдей – какая-то игра, и правила этой игры могут измениться. А значит, им надо действовать как можно быстрее. Это знает он сам, знают Рагон и Тихий. Но как сказать об этом остальным – Черный не знает.
Черный сказал своим людям, что они больше не караван, что больше им не торговать, пока не наступит мирное время. Что теперь они – армия, может быть, самая маленькая армия в галактике, но началась война, и они – солдаты, и они будут сражаться, пока не победят или не погибнут. И его люди выслушали его молча
Рагон наклоняется к Черному, собираясь сказать что-то скрытно, тихо, Черный отшатывается в последний момент: зычный голос Рагона впивается в ухо не хуже воплей сирен.
- Надо посылать за моими людьми. Пусть выходят к базе.
Черный кивает, потирая ухо. Рагон не смущается, только воинственно задирает бороду.
- Я так думаю. Пойду я и Мирт. Остальных тебе оставлю. И три байка заберу. На одном мы не доберемся.
Где именно расположены сейчас кочевники Красного Рагона, сказать трудно. Кочевое племя на месте никогда не остается, хотя бы для того, чтобы не провоцировать мирных соседей. Инструкции, данные своему заместителю Рагоном, приказывали медленно дрейфовать по дуге, повторяющей тракт, и по возможности удерживаться от грабежа и поджогов. Экспроприировать собственность других кочевников и подозрительных формирований не возбранялось. И, несмотря на некоторую туманность формулировки, Рагон был уверен: его люди прекрасно поняли приказ и не осмелятся его нарушить. Но вот сам путь дрейфа заранее установить было невозможно, так что теперь Рагон решает воспользоваться системой передачи сигналов, которая с некоторым трудом начала функционировать в пустыне.
Он собирается ехать по тридцатимильным отрезкам спрямлений и, добравшись до лежки, где есть сигнальщики, приказывать подать сигнал о соединении. Если сигнальщиков в лежке или поселении не окажется, Рагон будет действовать сам. Для подобного решительного вмешательства в жизнь поселка ему может понадобиться весомый аргумент.
- Пару винтовок я возьму. И гранат с десяток возьму, мало ли, - Рагон имеет в виду, что часть этих лежек уже может быть близко знакома с бандитами Сталлера, и сама по себе демонстрация оружия их не вдохновит. Ну и шанс повстречаться еще с одной бандой тоже довольно велик.
- Двух людей не мало? - Черный наблюдает, как его люди раздевают кочевников, да и своих, собирают кислород, воду, еду и оружие, как оставляют нетронутыми лекарство и клей, фильтры и батареи, софты, ширку, плитки, запаянные микрочипы – все то, что в пустыне является товаром, товаром ценным, дорогим, долгожданным. Да, они больше не караван, они отряд, войско Пустынной Девы.
- Да рагон его знает, - сплевывает Рагон. – может и мало, а может и нет. Двоих мало кто в расчет возьмет.
Черный опять кивает. Да, двоих людей мало кто опасаться будет, да и эти двое, зная о своей слабости, поостерегутся влезать в неприятности.
- Ладно. Еще Чапек со мной поедет. С третьим надежней.
Надежней: третий может двигаться отдельно, и в случае захвата или гибели основной группы, сможет хотя бы передать известие.
– Гранат может больше возьмешь?

URL
2013-09-28 в 15:16 

/винни-пух/
Глюк, прошу прощения.

URL
2013-09-28 в 15:17 

/винни-пух/
Гранат не так уж и много: и сами караванщики, и кочевники активно их использовали, но в общей сложности двадцать четыре штуки насчитали.
- Тебе самому понадобятся, - Рагон морщится, вспоминая какой «гранате» он обязан своей глухотой, - я по старинке как-нибудь.
- Хорошо, - Черный смотрит себе под ноги, где песок все еще медленно шевелится, как будто бы сам по себе, ведь ветра нет, совсем нет, молчит почти минуту. Рагон с удивлением на него смотрит, а когда Черный подымает голову, поражается выражению на его лице.
- Не сдохни, - говорит Черный, и кажется, что голос у него гудит, как колокол.
- Обломаются, - твердо произносит Рагон и уходит к своим: раздавать последние указания. И только когда отъезжает от места сражения почти на милю, понимает, что его так поразило в лице Черного. Это выражение, открытое, словно он посмотрел прямо в душу, и она оказалась велика.

Печь помещается под северным отрогом, так чтобы самые жестокие бури, приходящие именно с северным или северо-восточным ветром, не могли засыпать устройство. То есть песок, конечно, все равно попадает внутрь, но пока печь не работает, это не мешает. Когда приходит время плавки, печь чистят, продувают воздуходувную систему, загружают топливо – и трудно даже объяснить, не то что узнать, где и как добываются топливные брикеты, не используемые на Амой уже более двухсот лет – в горнило в тиглях складывают собираемое по всей пустыне железо и содержащие его сплавы, затем возводят над печью и кузничной территорией навес, устанавливают емкости с такой дорогой водой – не для того, чтобы пить, а чтобы тратить воду на металл и глазам не верить, что в пустыне возможно подобное святотатство – и начинают.
Дважды печь взлетала на воздух: один раз вместе с «кузнецом», совсем молодым пацаном из Цереса, который утверждал, что работал на мусорообрабатывающем заводе, где они приловчились тырить детали и плавить в тиглях для своих нужд. И в первый, и во второй раз причиной была слишком высокая энергетическая емкость топлива. Белка, которому оба раза посчастливилось находится на некотором, достаточном расстоянии, удивлялся успехам древней химической промышленности и уменьшал порции. В третий раз расплавились формы для ядер – температура полученного металлического варева оказалась чрезмерной, но и с этой напастью справились, установив насосы не только для обогащения воздухом, но и для охлаждения.
Одно время Белка всерьез рассматривал вариант по изготовлению клепанных форм, наподобие творений настоящих древних кузнецов. Но попробовав на практике применить виденные на голозаписях способы, отказался: то ли плохо он их запомнил, то ли вранье все это было. Технология отливки оказалась куда более эффективной, как только подобрали нужный материал.
Белка стоит возле дальнего края навеса, наблюдая, как его многочисленные подручные по очереди выхватывают из горнила тигли с расплавами, тащат длинными кузнечными щипцами подальше, заливают варево в формы и поливают водой. Пар бьет вверх не хуже гейзера, жара под навесом стоит адская, но люди одеты с ног до головы. Длинные фартуки с асбестовым покрытием защищают от брызг металла и кипятка, такие же маски и затемненные до предела очки – лиц не видно, и кажется, что это и правда ад, и в нем туда-сюда снуют бесовские роботы, но не стальные и не полимерные, а из чего-то, что гораздо крепче.
На самом деле сегодня еще ничего, сегодня нет ветра, и навес установлен только сверху. Когда дует восточный или южный, навес ставят сбоку, и пар оседает внутри брезентового коридора, ручейками стекая под ноги и уходя в песок. Адское место кузня в пустыне, адское.
Долго Белка здесь стоять не может. И работать здесь не может, иначе с печкой взлетел бы он, а не цересский пацан. Легкие, схваченные силикозом больше чем на три четверти, отказываются дышать и в гораздо более щадящих условиях. Белка кашляет, во рту сухо, так что даже слюны нет, он с трудом разгибается, переводя дух, и уходит из-под навеса. У него есть и другие дела.
На противоположной стороне плато расчерчена испытательная площадка. Сейчас там раскоряками торчат три бомбомета, мал мала меньше, и трое же человек «орудийного расчета». Выглядят бомбометы именно так, как и описывал их Тихий: штакетник да труба нужного диаметра. Поначалу Белка, лелея свое честолюбие, намеревался и стволы плавить, но столкнулся с неразрешимой на месте проблемой спаивания двух частей трубы. Попробовав несколько вариантов, он решил, что быстрее найти готовые обрезки труб нужного диаметра. Или привезти, в конце концов: свалки Цереса или Старого Города, не в пример пустыне, куда богаче нужным мусором.
Ближайший из «расчета» оглядывается, кивает остальным. Белка натужно кашляет и машет рукой: заряжай.
С крупными снарядами, как ни странно, никаких проблем не возникло. Но Белка полагает, что с бомбами, способными поразить цель только на дальних дистанциях – около четырех фарлонгов – выиграть не удастся. У них нет огнестрельного оружия, нет в таком количестве, как требуется, а значит нужно что-то, что может компенсировать превосходство противника на близких дистанциях. Да, с «лягушками» они тоже неплохо поработали, теперь радиус поражения осколками достигает восьми футов, но вот если бы можно было сделать что-то совсем маленькое. Такое, чем можно было бы стрелять, например, из гвоздемета.
- Первый пошел, - кричит Вольт, поджигая промасленный шнур и отбегая от бомбомета. Отработанная по ходу техника безопасности требует лечь на землю – стволы несколько раз лопались, и снаряды в соответствии с законами физики взрывались на месте – и Вольт хлопается на песок в двух шагах от Белки.
Белка на землю не ложится. Что-то в последнее время заставляет его верить в собственное бессмертие, в то, что пока цель не будет достигнута, пока он не сделает все, что должно – он не умрет. Может, это и неправда, Дева с ним не беседует, но и страха Белка не чувствует. А потому остается стоять.
Бомбомет вздрагивает, гулко бухает зажигательная смесь, сноп искр желтым хвостом высовывается из-под трубы, словно в стволе и впрямь прячется лиса-обольстительница, бомба взмывает вверх, как рыба из воды, а над песком расползается удушливое белое облако дыма. Белка опять складывается вдвое и надсадно кашляет. Почти тут же разносится звук взрыва, над краем плато подымается столб песка.
- Почти фарлонг, - кричит наблюдатель, глядя в бинокль, - разброс четыре фута, «облако».
Белка кивает и машет второму участнику расчета. Этот бомбомет еще меньше, дистанция должна быть совсем невелика, но Белка уже разочарован в этой идее и наблюдает без особого интереса. Да, можно разработать конструкцию для малых дистанций, но какой в ней прок в ближнем бою, если тот, кто стреляет, должен отойти от бомбомета и залечь на землю? Это не выход, бомбометы годятся только на средние дистанции, а для ближнего боя у них кроме гранат все равно больше ничего нет.
С противоположного края плато машут обрывком красной ткани. Белка неторопливо – если бы кочевники или те, другие бандиты, то сигнал был бы другим – двигается навстречу несущемуся со всех ног Хорьку.
- Гонец, - сообщает тот, едва переводя дыхание. Диагноз у него тот же, что и у Белки, просто заболевание еще не на той стадии.
- Давай гонца, - спокойно произносит Белка и смотрит вслед помчавшемуся к мастерским помощнику. Понимание, что он скорее всего не доживет до конца войны, как-то внезапно, залпом, окатывает его с головы до ног, и на несколько секунд Белка замирает. Он знает, что это – страх, просто страх смерти, как у всякой живой твари. Надо переждать несколько минут, и он пройдет. И тогда снова можно будет работать
Гонца – верткого мелкого пацана, Белка видел впервые. Не пустынник, городской житель, и не так уж давно по пустыне ходит: загар на лице хотя и был неровный, как полагается, но кожа была все еще гладкой, видно, что лишь пару раз обгорала. Белка сам не заметил, как начал вертеть в пальцах «танетку», диск с зубцами, которым в свое время так удивлял охотников. Хорек замечает это и машет рукой кому-то на заднем плане.
Больно много новых людей в пустыне появилось. Прямо и не разберешь, где кто.
Гонец кивнул головой, произнес с характерной растягивающей интонацией:
- Здрассьте. Я от Барбра.
- Постарше не нашлось? - безразлично интересуется Белка. Гонец в ответ скалит молодые белые зубы.
- Нет, не нашлось.
- Жаль, - вздыхает Белка, - чем докажешь, что от Барбра?
Лицо гонца вытягивается. Белка еще раз вздыхает, теперь про себя. Когда-то в пустыне слово было незыблемой ценностью. Когда-то ты мог отправить свой товар, положившись на слово охотника, на другую сторону песков и дождаться своего навара. И не раз было, что с товаром уходил один человек, а возвращался другой, ибо в пустыне не было ничего другого, что могло служить лучшей гарантией, чем слово. Когда-то ты мог оказать услугу поселению, и твой друг или враг мог прийти с твоим словом и взять плату. Слово все еще имеет свою незыблемую ценность, но теперь в пустыне все чаще приходится спрашивать его подтверждение.
- Ты че, «бугор»? Я чуть ли не с Северной Базы пру, всю задницу себе сбил, а тебе теперь еще какие-то хреновы доказательства нужны?
- Покажи задницу, - хладнокровно предлагает Белка.
- Че?
- Покажи задницу. Если стер, то на ней следы должны быть. Хотя это все равно не доказательство.

URL
2013-09-28 в 15:17 

/винни-пух/
Гонец открывает рот, закрывает, опять открывает, явно не находя слов для выражения своего глубокого негодования. Лицо его наливается краской, глаза пылают и, делая шаг вперед, к Белке, он непроизвольно стискивает кулаки.
- Да ты совсем охренел? Я от Барбра, я в караване шел! А меня он послал, потому что я самый легкий и самый быстрый! Бля! Нестись аж сюда, чтобы мне такое дерьмо заливали?!
- Какие у Барбра волосы? - перебивает вопли гонца Белка. Тот замолкает, ошеломленный не столько словами, сколько непроницаемым спокойствием Белки, и повторяет:
- Волосы? Какие, на хрен, волосы?
- Это я спрашиваю, какие у Барбра волосы. Если ты шел в караване, то знаешь.
Гонец хлопает глазами, крутит головой, как если бы этим простым движением он мог отменить происходящее.
- Ты не охренел ли, дядя? Какие волосы, Барбра лысый как колено! И бля, можно подумать, что этого кто-то не знает.
- Все знают, - соглашается Белка. С его точки зрения пацан ведет себя, как и полагается молодому нахальному щенку, который возмечтал выбиться в люди.
- Ну, так говори, что он там велел тебе передать?
Гонец опять впадает в ступор, не зная как реагировать на столь быструю смену оценки. Взмахивает руками, сплевывает от души, переводит дух и говорит почти спокойно:
- Если идти от Северной Базы, там к югу есть лежки. Одна совсем мелкая, а три покрупнее. Барбра говорил, что весной там было полно людей на тех лежках, и чем дальше дело было к лету, тем больше людей там собиралось. И кочевников, и своих, и еще каких-то. И мол, поговаривали, что у них есть оружие. Ну, оружие мало кто видел, а байков, мол, и всего такого к ним было в изобилии. К лежкам тем ходили абры, хотя Барбра и не знает, какие, сам он и его знакомцы к тем людям не наведывались, уж больно много их было. А у нас четверо от трясучки в одночасье легли, и еще один навернулся так, что идти не мог. Пришлось остановиться. Барбра поначалу не хотел на лежку идти, лучше мол, переждать своим станом, так чтобы не сильно далеко от тракта, да и к тем лежкам не близко. А крыс все ж послал посмотреть, че там и как. А они вернулись и сказали, что лежка вообще пустая.
К этому времени гонец уже успокаивается, сам увлекается своей историей, и как заправский рассказчик делает паузы и ударения в нужных местах.
- Барбра сам не поверил: мол, может отошли куда, или еще чего. Но Олжик, старший ихний, сказал, что нет, ушли, и не вчера. Ну, тогда мы туда и двинулись. И впрямь пусто, ни людей, ни байков, только барахло всякое пустое. Ну, посмотрели, пошарились, в одной завалине софты нашли писанные. А Барбра все не успокаивался. Да и охотникам тоже чего-то не нравилось. Шарились они, шарились вокруг да около и нашли вот такую фигню.
Гонец вытаскивает из пояса «фигню», аккуратно запакованную в пленку, и передает Белке. Белка с сомнением осматривает ее, потом смотрит на гонца – оценивающе. Понимает ли пацан, что приволок. Тот кивает:
- Это чека из гранаты. Армейской. Их там много валялось. И Олжек потом говорил, что, мол, песок там, где чеку нашли, был не такой. Типа, перемешанный, что он, мол, так не лежит, если не было сильных бурь.
- Да, верно, - Белка задумывается, зажав чеку в кулаке и напрочь забывая о гонце. Если пацан не врет, а вроде как не врет, если Барбра не обманывает, а с чего бы это, то пришлые люди с лежки ушли. И раз ушли с одной, то, наверное, и с других двух ушли. А пойти они могли только в одно место. Хотя, конечно, можно предположить, что у чувака, затеявшего все это, крыша поехала окончательно, и он решил завоевать Соленое Побережье. Благослови его Юпитер-мама.
Но Белке в такое не верится.
- Че мне делать? - спрашивает гонец. Белка, очнувшись, недоуменно смотрит на пацана, потом на окружающих. Наверное, он опять проторчал столбом минут пять, с ним такое бывает. Только свои Белку не трогают, когда такое дело, а гонец не при делах.
- Что тебе делать? - Белка задумывается. - Гони назад, скажи Барбру спасибо. И скажи, чтобы он рвал к Перевалке как можно скорее. А лучше, если вы и там не задержитесь, а уйдете в копи.
-Ха! А товар куда? Обратно принести? - возмущается гонец с таким видом, как будто ответственность за караван лежит именно на нем, а не на Барбре, старом известном дарте, водящем караваны уже более пяти лет. - И потом че? Лапу сосать? На Перевалке всего не купят, а на Соленом и свое есть.
- Можно и обратно принести, - бесстрастно соглашается Белка, - знаешь, твоим, если они у тебя есть, приятнее, если ты вернешься с товаром, чем если ты не вернешься совсем.
- В смысле? - гонец настораживается, ища в предупреждении Белки какой-то двойной скрытый смысл. Белка только пожимает плечами с олимпийским спокойствием небожителя.
- В прямом, пацан. На лежках кто был? Без товара, но с байками, едой и гранатами, смекаешь?
- Да мало ли. Кочевники ж, наверное, - гонец как-то неуверенно пожимает плечами. Белка хмыкает про себя: молодой, дурной, смелый, рвануть через полпустыни одному, чтобы передать весть – это запросто. А чтобы подумать над этой вестью – никак.
- А вы, пока шли, хоть одного кочевника видели? Нападали на вас?
- Так сколько их положили в прошлом году! Конечно, они теперь втихаря держатся. На нас напали возле лежки Гентера. Человек десять, мы быстро отбились. И… и все, - пацан видимо собирается сказать что-то еще в том же духе, даже рот раскрывает, но потом задумывается и несколько секунд издает только неопределенные звуки. Лицо у него вдруг становится растерянным и недоверчивым.
Да, кочевников в прошлом году хорошо приложили. Но еще прошлой осенью те, кто не захотел присоединиться к крысам, продолжали нападать на караваны тем отчаяннее, чем меньше их оставалось. Как раз на границе Северной Базы, напротив озы Трех Дней, вырезали караван Жучары-Пойнта. А потом уже возле Перевалки – абру. Да и на саму Перевалку нападали перед самой зимой. Люди тогда отбились, остатки кочевой стаи убрались не солоно хлебавши, и добили их по слухам аж возле Юты – нового поселения, где людей оказалось больше, чем рассчитывали кочевники. Были нападения, и ранней весною были, иногда совсем уж малыми группами, только чтоб отбить часть товара или пару байков, если абра. А вот теперь нате вам: караван прошел считай три четверти тракта, до Перевалки всего-ничего, а кочевников нет, как сквозь песок провалились.
- Ну и куда кочевники, по-твоему, делись?
В вопросе Белки гонец слышит насмешку, сразу огрызается:
- А ты, конечно, знаешь. Пифийский Оракул нашелся, - но выражение растерянности и работы мысли на лице у него остается. Белка удерживается от усмешки: Оракула в лицо он, кстати, не знает, но кто такой эта одиозная личность – в курсе.
- Знаю. И Оракул, конечно, тоже знает.
- А мне, типа, знать не положено? – кривится гонец. Глаза у него острые, живые, внимательные, и Белка снова мимолетно думает, что желает пацану выжить.
- А голова у тебя, типа, чтобы только респиратор носить? Не маленький, сам подумай. А теперь двигай обратно и предупреди дарта. И подарочек своему дарту захвати.
Подарочек – ящик «лягушек», усовершенствованных до кондиции смертельного оружия. Останется Барбра защищать Перевалку или двинет, как и советовали, в шахтные поселки, а оружие ему пригодится.
Оружие теперь всем пригодится. Белка поворачивается к своим: Хорек и Трекер стоят ближе всего, внимательно прислушиваясь к беседе, но и на дальнем конце полигона, и возле мастерской, и у входа в кузню стоят люди. Слышать разговор они не могут, но то, что гонец от каравана не с благой вестью от Юпитер прибыл, и так понятно.
Белка кивает своим помощникам:
- Заканчивайте с отливкой. Собирайте людей и готовьте груз. Мы уходим.
Если с лежек ушли все – значит, получили приказ, или добрался к ним кто-то из главных. И если они идут на Перевалку: Перевалке, копям, Минеральной станции – всем конец. Если идут к Черному – Черному конец. Если Черный успеет добраться до плато Нептуна – шанс есть, если не успеет – шансов нет. Белка намерен изменить распределение вероятностей.

Как ни странно, а расчеты по скорости передвижения каравана пришлось пересмотреть. В этом не было бы ничего удивительного, если бы пришлось уменьшать скорость: есть раненые, пусть и легко, и передвигаться в обычном темпе, а тем более ускоренном темпе, да еще и по песку, а не по тракту, они не могут. Сброшен товар, но обычная ноша – кислород, вода и еда – не уменьшилась, а даже немного увеличилась за счет того, что нашли на напавших, и за счет их оружия. И пусть это немного, но это «немного» надо нести на своей спине по шестнадцать часов в адскую жару летнего дня и холода летней ночи, которая постепенно становится не временем привала, а временем пути. Ничего удивительного, если бы пришлось останавливаться из-за бурь, все чаще и чаще появляющихся на горизонте светло-серыми столбами-призраками, несущими массы песка, глины, грязи и воды, вернее, еще влажных зеленых водорослей, обитавших на дне какого-то уничтоженного по пути источника. Караванщики споро собрали нежданное богатство, умело отжав и отсосав свежую воду, и спорили несколько минут, пытаясь угадать, какой именно источник разворотила буря: неужто Скалу Девы, что за двадцать миль отсюда? Это было бы обычным делом: рассчитывать скорость передвижения, а потом корректировать расчеты из-за множества факторов, на которые разумный дарт оставляет допуск, вставляя правильную цифру по факту осуществления. Удивительность состояла в том, что скорость каравана, вернее, отряда Черного увеличилась.

URL
2013-09-28 в 15:18 

/винни-пух/
Трактор оказался на диво трудолюбивой и трудоспособной «спящей красавицей», явно поставившей целью отработать проспанную сотню лет. Убедившись в полной трудовой готовности машины и найдя регулятор скорости, Черный велел людям сложить в нее груз, оставив при себе лишь самое необходимое: респиратор, один баллон с кислородом, флягу с водой, гранату и винтовки, у кого они были. В кабину также усадили раненых, которые ехали в тракторе по очереди, кайфуя как от средства передвижения, так и от исключительности положения. Тихий участи этой тоже не избежал, но по настоянию Черного в кабине занимался делом: пытался поймать радиоволны и разобраться с научным оборудованием трактора. Приемник, однако, ловил только шипение и тиканье, и только раз Тихому удалось засечь обрывок текста, явно зачитывавшегося из какого-то произведения: вряд ли в пустыне некий Росарио смог бы найти подтверждение своего искусственного, с помощью клонирования, производства на свет. С оборудованием дела были лучше. Тихому удалось наладить один из мониторов – второй не работал ввиду отсутствия передающей камеры, обнаружил панель управления манипуляторами – оказалось, что трактор умеет очень быстро копать ямы, и схему задания маршрута. Правда, навигатор в тракторе был сломан, так что маршрут можно было обозначить только вручную и на небольшой отрезок времени. Тихий в тот момент подумал, что Черный – чертов везунчик, потому что десять минут или два фарлонга расхождения навеки отменили бы встречу Черного с машиной, и пришлось бы ему догонять их еще по меньшей мере два дня, сворачивать дальше, идти медленней…
Может, Песчаная Дева и впрямь его любит?

Когда караван останавливается на «ночлег», потому что теперь они идут с вечера до позднего утра, и люди спят, завернувшись в куски пенопоры и прикопавшись в песок, Черный долго вертится на своем месте, толчется, встает и бродит по лагерю. Караульный провожает его взглядом, ничего не говоря, и Черный, помаявшись еще минут с десять, уходит: за ближайший бархан, к склону такыра – куда-нибудь. Он уходит недалеко, спускается к холму, а кажется – растворяется в мареве жары, тает в горячем воздухе, и возвращается через пару часов. На четвертый день Тихий не выдерживает и идет за ним следом.
Черный сидит на песке, рассматривая дымящуюся линию горизонта, и ровным счетом ничего выдающегося не делает.
- Спечешься, - меланхолично замечает Тихий, не рискуя сесть на песок, а только опускается на корточки.
- Наверное, - для беседы приходится отодвигать край маски, и Тихий невольно морщится, ощущая, как опаляющая жара прикасается к коже. Словно куском горячего металла притронулись.
- Что ты ждешь?
Тихий не видит лица Черного, но уверен, что тот улыбается. Печально, сдержанно, словно это и не он.
- Не знаю. Больше боюсь того, что знаю, чем того, что не знаю.
Тихий молчит. Мысль Черного по поводу игры, что ведут неведомые твари, он знает и не считает ее абсурдной. Эта планета, это государство само по себе настолько абсурдное и ненастоящее, что то, что в любом другом месте выходит за рамки здравого смысла, здесь вполне может обрести реальность и стать единственно верным решением. Чокнувшиеся от собственной вседозволенности люди играют в «охоту на человека», так почему бы искусственному интеллекту, созданному по их подобию, не сыграть в «войнушки»?
- Обычно наоборот.
- Да, обычно.
- Черный…
- Я не боюсь сдохнуть. По чести говоря, не боюсь и того, что мы все здесь сдохнем. Это не будет правильным, но и неправильным тоже не будет. Я… мы будем стоять до конца, потому что мы люди, потому что это наша земля. И если это всего лишь чья-то игра, и он что-то с этого имеет – мне плевать. И все же, я не понимаю.
Почему-то только сейчас Тихий соображает, что Черный разговаривает свободно, что на нем нет маски, что он сидит на раскаленном песке, который за двадцать минут превращает в сковородку подошвы ботинок. На миг ему кажется, что все, что Черный «ушел», съехал с катушек, что Песчаная Дева, которой поклоняется здесь каждый первый и второй, забрала своего пророка. За этот миг отчаяние – глубокое, ошеломляющее, заставляет его застыть и увидеть, как шевелятся на раскаленном небе звезды, а в следующий миг схватить Черного за плечо, дернуть, чуть не опрокидывая, судорожно искать запасную маску у себя на поясе, пока Черный не выкручивается из-под его руки и, повернув к нему удивленное лицо, не спрашивает:
- Тихий, ты ебанулся? Какого рагона ты творишь?
Облегчение, такое же ошеломляющее, жуткое, разом лишает и сил и запала. Тихий молча усаживается обратно, аккуратно складывает тряпку под пояс. Потом поясняет скучным голосом:
- Решил, что у тебя крыша поехала. Сидишь, на солнышке греешься в пятьдесят пять градусов, без маски… сгореть хочешь?
- А-а, - принимает объяснение Черный. Проводит ладонью по лицу – уже горячему, хотя дубленая кожа жителя пустыни способна выдержать и больше, надевает очки, которые, оказывается, сидели у него на головной повязке, и которые Тихий с перепугу не заметил, потом тоже объясняет:
- Я ж не все время. Буквально две минуты назад.
- Зачем?
- Да рагон его знает, - Черный рассеянно вертит свою маску в руке, медленно одевает, расправляет. Потом задирает край.
- Я что-то не учитываю, понимаешь? Что-то есть еще, чего я не знаю. И мне все время кажется, что я знаю что, но забыл.


Конструкцию называли «волновым оружием». Название было не слишком корректным, но намертво закрепилось за частотным модулятором SDE-34 и его модификациями после их первого использования на Бете-4 системы Мантикоры. Наблюдавший за подавлением восстания колонии корреспондент Федеративного Бюро Информации захлебывался слюной и кровожадными возгласами почти два часа. Затем, на окончательную зачистку, на территорию колонии ссадили корпус десанта, и кровожадный восторг быстро сошел на нет. Согласно датчикам масс, навигаторам и визуальным наблюдениям, внешние, оставшиеся после разрушения форта и окружающих боевых баз строения и дороги были вполне пригодными для использования. В смысле, на крышу здания мог сесть катер, у входа на базу опуститься десантник в боевом скафандре и так далее. Но в реальности оказалось, что ни земли, ни дорог, ни строений больше не существует. Десантный корпус – катера, два флуггера поддержки, 760 человек в полном боевом облачении провалились под землю меньше чем за десять секунд. Волновое оружие породило непредвиденный эффект – вторичный резонанс, успешно продолжавший разрушать молекулярные связи после погашения импульса.
Позднее, когда полетели все найденные лишними головы, когда начальник проекта отравился у себя в кабинете, когда собранные в экстренном порядке специалисты с трех институтов галактического масштаба провели многочисленные дополнительные эксперименты, выяснилось, что катастрофы избежать было нельзя. Вторичный резонанс оказался реальным благодаря мультиплетному эффекту воздействия. У восставших было энергетическое и гравитационное оружие, которым они успешно пользовались, у восставших был термоядерный реактор и у восставших были они сами – что в пересчете на масштаб планетарной войны было немного, но для резонанса – вполне достаточно. На испытательном полигоне предусмотреть такие факторы не могли.
В результате использование модуляторов было запрещено официальной конвенцией. Неофициально же, модулятор несколько раз подвергался перестройкам, благодаря чему убийственный эффект вторичного резонанса снизился, но увы – окончательно нейтрализовать его не удалось, и волновое оружие в любой модификации использовали только в конфликтах, где территория и ресурсы не имели ценности. К счастью для обитателей галактики, таковых находилось немного.
Согласно принятой больше сотни лет назад конвенции, оружие массового поражения было запрещено к распространению в ряде систем, в том числе и в системе Гланн. Но, понятное дело, что никакая конвенция не могла запретить изобретать и использовать оружие собственного производства, в чем периодически подозревали Амой. Синдикат с негодованием отвергал подобные инсинуации, что подозрений не снимало и служило поводом для требования санкций, проверок и снятия ограничений для ряда сделок. Торговля была и оставалась двигателем прогресса.
Однако именно в этом вопросе Синдикат соблюдал девственную чистоту, не хуже правоверных весталок. Славясь более чем фантастическими разработками «модулей широкого профиля», от квазиживых, начиненных имплантами и симбионтами существ, до транспортной и летательной техники с псевдоразумным интерфейсом, буквально сливающимся с сознанием пилота, Амой действительно не производила своего оружия массового поражения. Более того, ни орбитальных станций, ни космического флота, ни даже сколько-нибудь большой наземной армии на Амой не было. Ну не считать же действительной военной силой две военные базы в пустыне, четыре станции наблюдения и реагирования, и воздушный флот численностью, не превышающей два дивизиона? Ерунда, а не армия.
Амой защищалась другим способом, и способ этот оказался настолько действенным, что за триста лет ни один из политических горлопанов Федерации или Южного Креста так и не договорился до войны. Ибо на Амой был только один ценный ресурс, и заполучить его насильственным путем не представлялось возможным. Проще было купить.
Так что ввоз оружия, учитывая определенные трудности с последним как у горожан, так и у прочих жителей Амои, контролировался с необыкновенной для продажной экономики тщательностью. А уж провезти оружие, которое официально считается запрещенным, было действительно чрезвычайно трудно. Собственно, попыток таковых насчитывалось за последние сотню лет не более тридцати, и то в большинстве своем они были связаны с революционным восстанием в Цересе. Может быть, именно поэтому им и удалось протащить модулятор через орбитальные каналы?

URL
2013-09-28 в 15:19 

/винни-пух/
«Конструкция» разместилась в специальном контейнере, и Сталлер мог через внешний крошечный монитор осмотреть свое приобретение. Вид у него был непрезентабельный, тоже что-то вроде контейнера поменьше с контрольной панелью и динамиками. Где-то там должен был быть пульт или трекер связи, но Сталлера это особо не интересовало. Использовать модулятор он не собирался.
- Как запустить ее, знаешь?
Топтавшийся рядом хлыщ встрепенулся, расправил плечи и с гордым видом начал объяснение:
- Модулятор РПГ-301, серия 4, рассчитан на радиус воздействия до четырех объемных единиц, в зависимости от начального импульса, время действия первичное от 0.5 до 2 стандартных часов, время действия вторичное до 10 стандартных часов, активация производится…
- Как ее включить, ты знаешь?
Хлыщ то ли теряется, то ли испытывает раздражение, но лицо сохраняет и улыбается «клиенту».
- Модулятор имеет две системы контроля. Одна позволяет непосредственную установку на панели инструмента, другая – удаленную работу через DEST. И в том, и в другом случае вам следует указать время активации, длительность работы, разброс частот и время повторного использования, если вы хотите…. подтвердить результат.
Хорошо поставленный, с теми мягкими, успокаивающими интонациями, которые рекомендуются матерям, дрессировщикам и коммиявожерам, голос хлыща действует, как колыбельная. Сталлер, впрочем, все сказанное пропускает мимо ушей, предоставляя сопровождающим его лицам – телохранителю и секретарю испытывать на себе методы вербального и невербального воздействия
- Ей требуется подзарядка?
Хлыщ едва уловимо морщится, когда Сталлер снова, несмотря на деликатную попытку поправить, использует местоимение «она», но с готовностью отвечает:
- Да, конечно. Модель работает на батареях, так как аккумулятор оказывает воздействие на работу прибора.
- А от реактора может питаться?
Хлыщ, кажется, подавляет в себе желание закатить очи горе, и с улыбкой поправляет:
- К сожалению, такой способ невозможен. Реактор в случае активации прибора попадает под его действие и разрушается.
На какой-то миг, словно в старом сне, перед глазами встало белое пламя до самых небес: невиданное, невероятное зрелище. И желание снова увидеть это пламя – увидеть, как корчится в огне громада башни – поднимается откуда-то снизу, сжимая горло и заставляя прикрыть глаза. Мечта, пустая мечта, и Сталлер, кивнув представителю, поворачивается к секретарю.
- Сделка подтверждена, - и, не потратив больше ни единого движения или взгляда на хлыща, покидает помещение.
Уже в машине он, обильно набрызгав гель, сдирает маску и, с отвращением посмотрев на гротескно сморщившееся бывшее «лицо», сует ее в утилизатор. Представителю заплатят наличными: оплата через амойские банки привлекает излишнее внимание, и представитель уже через два часа покинет орбиту. Далеко он, правда, не улетит: деньги маркированы с помощью радиоактивных меток, как предпочитают делать службы экономических расследований во всем мире, и уже на выходе из системы представителя остановят. А так как обычно маркируются фальшивые купюры ради установления источника или конечного пункта, то хлыща неминуемо задержат на некоторый срок. И ему будет весьма затруднительно объяснить наличие меток на настоящих купюрах в таком огромном и не задекларированном количестве. Неизвестно, сколько продержится представитель, но в эффективности работы амойских спецслужб Сталлер уверен.
Расколется, куда он денется. А когда кинутся проверять сведения, то установят, что через границу в разных контейнерах и в разное время провозили определенные детали, которые, составленные вместе, дадут частотный модулятор. И следы этих деталей, в том числе и той, что содержит метку поставщика и которую должен был снять поставщик, да «запамятовал», теряются в Старом Городе и Цересе. Восстановить маршруты деталей будет нелегко. Еще труднее – найти конечную цель и настоящее географическое положение оружия. Для людей такая задача почти не выполнима, но для тех, других, для нелюдей, которые способны пропустить сквозь свой мозг такой объем информации, которые способны работать с таким количеством данных – для них эта работа не будет в тягость.
Эти нелюди, те, что так горды и умны, они как маленькие хвастливые дети: так жаждут показать свое превосходство, так жадны до внимания, что поймать их в ловушку не составляет труда.


- Куда ты, на хрен, поедешь? Ты мозгами тронулся? Какой из тебя ездок, рагон тебя задери? Какой из тебя пустынник? Да ты сдохнешь через два дня! - Крон бушевал уже шестую минуту и стал повторяться. Алек молча кивал, смигивая красными от природы и усталости глазами, и пытался придумать что-нибудь.
Придумать не получалось. По данным метеоспутников, с которых ему удавалось периодически снимать информацию, кочевники, или кто они там на самом деле, покинули свои лагеря и двинулись в северо-восточном направлении. Двигались отдельными группами и, судя по вечерней сводке, группа с самого дальнего лагеря направлялась на северо-восток, а две другие в противоположную сторону. И Алек справедливо решил, что нехристи получили какой-то сигнал и теперь собираются всей кодлой выступить против Черного. А у Черного сейчас только караван, и из оружия – остатки Ромикиного «наследства», так что ублюдки от него мокрого места не оставят. А до Белки Черный не успевает.
Если бы у них была связь! Если бы он мог хоть морзянкой какой, хоть условным сигналом, хоть что-нибудь передать! Алек с тоской смотрит в дверной проем, уже совсем не слушая, что говорит экспрессивный его собеседник, и пытается сложить два и два так, чтобы в результате получилось пять, а не четыре. Потому что четыре им не подходит, это цифра смерти.
Идея догнать караван и предупредить не выдерживает никакой критики. Алек это и сам прекрасно понимает, но что предпринять еще – не знает. Послать «огневой сигнал»? Условного сигнала на такой случай у них не было, но если просто подать сигнал бедствия, повернет Черный назад? Или возьмет группу и кинется на выручку? Или пошлет Тихого, а сам останется с караваном и неминуемо погибнет? Но в этом случае хоть какой-то шанс есть.
Алек открывает рот, чтобы озвучить предложение, когда Крон сам внезапно замолкает. Молчание длится несколько секунд, потом Крон медленно произносит:
- Вот что. Надо двигать не за караваном, мы все равно не успеем. Надо рвануть к Старому Городу. Надо найти там кого-то, Жадена или из людей Радика, все равно кого, но из тех, кто держит катера. Надо договориться с кем-то из них и выслать катер.
- С оружием, - вставляет Алек.
- А? - Крон задумчиво жует губу, качает головой, - не, в Старом Городе ты оружие не найдешь.
- Напалм?
- Нет. С напалмом не полетят, - Крон перебирает мысленно знакомых специалистов по перевозке. Ни один из них не летает над пустыней – ни выгоды, ни необходимости в этом никогда не было, да и опасность большая: одно дело приземлиться в Старом Городе или на Побережье, где попустительство контрабанде носит характер почти узаконенный, и совсем другое – пролететь над пустыней, исконной территорией амойских военных. Какой там напалм – найти бы того, кто согласится лететь.
Алек встает, натягивает крутку, ищет среди компьютерного барахла флягу, в которой обычно держит стаут, прикидывает, можно ли использовать ее под воду. По пути находит на ноуте перехваченную передачу, это наводит его на мысль, что если они хотят обеспечить свободный перелет и хоть как-то обезопасить пилота, то надо поднять данные за предыдущий месяц, вычислить режимы полетов армейцев, хотя какой от этого прок, если катер можно попросту сбить. Мысль сбивает с толку самого Алека, он начинает беспорядочно передвигаться по комнате, пока Крон не хватает его за руку и не усаживает на место.
- Ты, блин, сидишь здесь и никуда не рыпаешься. Мне за тебя босс голову снимет. И толку от тебя все равно ноль в Городе. Ты сидишь и думаешь, что еще можешь сделать, понял? Надумаешь – пошлешь еще одного гонца, пока я буду катер искать.
- Катер собьют, - безнадежно говорит Алек, - не выйдет ни хрена. Даже если маршрут ему по аномалиям считать, все равно на хрен собьют.
- Не наверняка. Нории ж вон летал.
- По Побережью, ты сам прекрасно знаешь. Надо что-то другое, что-то… что сбивать не будут.
- Что? Медпомощь? Так такой тут нет. Позывные достать с базы? А ты сумеешь?
- Нет, - качает головой Алек, - да и толку с тех позывных, если сигнатура судна не совпадает. Нет, нам нужен кто-то… кто-то рабочий. Со станций или еще откуда.
- Те не летают. Да никто здесь не летает, кроме армейцев.

URL
2013-09-28 в 15:20 

/винни-пух/
- И не живет, кроме рагонов. И не ездит, кроме кочевников… - Алек замирает с отрытым ртом, неопределенно взмахивая рукой, и Крон, тоже замолчав, с надеждой смотрит на Оракула.
Да, Оракул слегка не в себе, он инопланетянин и даже хуже – каринезец. Он бывший «торчок», и когда слегка напивается – становится похож на спятившую морскую свинку. А когда не слегка, то на то, что он и есть на самом деле – издыхающего от нечеловеческих условий жизни и болезней инопланетянина. Но что-то есть в этом инопланетянине, что-то, что никак не дает ему сдохнуть. Толкает вперед и вверх, и он ползет – вперед и вверх, падает и убивается о твердую поверхность, но все равно не подыхает и продолжает царапаться вверх. И только такой, именно такой человек и может найти решение, какое никому в голову не придет.
- Блядь! Туристы!
- Кто?
- Туристы! Вернее, туры. То есть, те, кто их там проводит! В эту весну помнишь сколько раз говорили, что видели горожан на танках? На прогулке типа? И я даже переговоры их ловил. У них тут своя радиочастота специально выделена.
- Но не летают же.
- Летают. Я их частоту знаю и позывные знаю. И пока будут разбираться, есть у них разрешение или нет, катер успеет долететь.
- А… а когда узнают?
Алек не отвечает: это стоящая идея, он точно знает, что это стоящая идея и она может – должна! – выгореть. Ему просто надо довести все это до ума.
- Так. Позывные есть, сигнатура нужна. Катера старые, это ладно, это типа фишка такая. Но надо незасвеченный катер.
- Все равно надо разрешение.
- Да, надо, - Алек опять встает и теперь бегает по комнате с куда большей целеустремленностью, - да, надо. Отсюда я его не сделаю. А из Танагуры – сделаю.
Крон смотрит на психа-каринезца и пытается поймать его за руку.
- Стой. Тебя нельзя в Город, - Крон не слишком хорошо разбирается в даре загадочного телепата: хрен поймешь как, но работает – вот и вся информация, которой владеют он и его люди. На его глазах Алек не одно чудо сотворил. Хрен его знает, может и на такое способен. Но… но голову ему снимут, если с каринезцем что случится.
- Я не сделаю отсюда, понимаешь? Мне сервак нужен в непосредственной близости, а не хрен знает где.
- Тебя опознают, и тебе кранты.
Алек с удивлением осознает, что вот об этом он как раз забыл. Если опознают, то да: арест, допросы и экстрадикция в лучшем случае. Но так как он состоял в террористической группировке, то шансов на это немного. На спецлабораторию по потрошению мозгов – вот на это шансы очень велики. Так что Крон, конечно, дело говорит, в Танагуру ему нельзя. Это почти наверняка гибель.
Алек еще раз взвешивает в уме все имеющиеся варианты и с упоением, с каким-то восторженным опьяняющим упоением понимает, что не боится. Да, он может погибнуть, запросто. Но он не боится.
Алек усмехается, его усмешка вместе с красными глазами и кругами вокруг них выглядит замечательно зловеще – ни дать ни взять, злобный инопланетный монстр – и говорит, балдея от собственной отваги.
- Крон. Если я не поеду, если не сделаю – нам всем конец. Наш босс и узнать не успеет.


Черный укладывается спать, когда до окончания «ночи» остается часов пять. В голове жарко и пусто, натруженные и чуть ли не обожженные после ежедневной сиесты на песке ноги благодарно «отходят», руки не дрожат, только в самой глубине тела, где-то в животе или под ребрами мелко-мелко трясет что-то. Черный привычно сворачивается клубком под куском пористой пенопоры, но тут же заставляет себя вытянуться. Вытянуться во весь рост и плотно прижаться спиной к прохладному дну ямы.
У «сиесты» есть еще одна причина, о которой Черный не говорит даже Тихому. «Трясучка», синдром двигательного расстройства, распространенный в пустыне немногим меньше, чем вездесущие грибки и лишаи. И если от первых существует немало лекарств и народных средств, второе заболевание требует более основательных методов лечения, коих в пустыне нет и быть не может. Черный, подобно остальным страдальцам глотавший обезболивающее во время приступов и каждый раз вынужденный надеяться на собственную живучесть, года полтора назад обнаружил еще один способ – солнце.
Иногда это позволяло полностью купировать приступ, иногда заставить отступить. По мнению Черного и то, и другое стоило того, чтобы, пугая немногих своих соратников, бродить или сидеть на солнце лишние полчаса-час, увеличивая и без того немалое количество слухов вокруг своего имени. Объяснять что-либо Черному показалось не с руки: во-первых, неизвестно, поможет это кому другому или нет, а вот то, что на солнце в полдень можно живьем сгореть – это известно. А во-вторых, обнаружив способ избегать или отстрачивать приступы, Черный обнаружил у себя и некоторое чувство стыда и как бы ущербности, о которых раньше не задумывался. Получалось, что вместе со статусом дарта он получил и нежелание публично демонстрировать свои слабости или болезни.
Черного это несколько озадачило и удивило. Но с признаниями он не спешил, памятуя о первой причине молчания.
Иметь последователей ему не хотелось. Предложить людям верить в себя как в бога – еще меньше. Тем меньше, чем легче это было сделать.
В животе затихает, Черный думает, что приступа, возможно, не будет совсем, он чертовски не к месту. У него сейчас уже есть один больной, как раз весь сегодняшний день в тракторе корчился, бедолага, не хватало рядышком и его уложить. Потом он закрывает глаза и засыпает мгновенно, сном праведника, у которого нет ни угрызений совести, ни неисполненных желаний, которые могли бы присниться, и просыпается через четыре часа, когда караульный, Флетч, трясет его за плечо.
- Черный. Буря.

Горизонт словно охвачен пожаром. Ровная линия исказилась, поднялась волнами, гигантские клубы плотного серого дыма подымаются вверх с ужасающей скоростью, небо на глазах сереет, выцветает и, кажется, вся равнина вокруг, вся пустыня уменьшается, сжимая людей в песчаной воронке. Меньше чем через пять минут солнце гаснет, превращаясь в бледный выцветший кругляк, воздух запустевает, готовый провести тонны песка и пыли – идет буря. Черный, выматерившись, бежит на другой конец лагеря, толкая по дороге людей и крича:
- Саймон! Вставайте! Саймон!
Флетч делает то же самое, только с противоположной стороны. Их крики словно глохнут в воздухе, ирреальный белесый свет не дает тени, песок под ногами, всегда такой подвижный, легкий, точно замер в обманчивом спокойствии – идет Саймон, Господин Ветер, буря, которая может длиться неделю.
Караван просыпается быстро: шевелятся слои песка, стекая с потревоженных одеял, люди словно выбираются из-под земли, сначала медленно, осторожно, чтобы не наглотаться песка, потом, кинув один взгляд на охваченный буйным движением горизонт, быстро и слаженно. Скатать одеяло, натянуть плащ, выпить пару глотков воды, надеть маски, очки и приготовить респираторы – очень скоро дышать станет невозможно; проверить наличие воды и оружия, проверить и приготовить баллон со сжатым кислородом, проверить обувь, затянуть крепящие ремни и груз – все. Меньше чем через шесть минут караван готов к выходу. За это время серая клубящаяся стена над горизонтом поднялась еще выше, приблизилась с пугающей быстротой, и на ее фоне выделились четыре темно-серых гигантских воронки – пылевые смерчи. Скорость, с которой двигаются воронки, ужасает, и учитывая, насколько далеко сейчас пылевые столбы, их масштабы должны быть чудовищны. Но Черный только удовлетворенно кивает: крайняя левая воронка выглядит меньше остальных, а вторая справа – самой большой, а значит, она самая ближняя, и Саймон, чей центр определяют смерчи, двигается в сторону Белой Базы. Они успеют уйти под правый край бури и отлежаться в песках, когда Саймон их догонит.
Черный машет на юго-запад, караванщики выстраиваются цепью, но двигаются вплотную друг за другом – если не успеют убраться от центра достаточно далеко, окажутся в пылевом тумане, и тогда какое-то время придется передвигаться на ощупь. Черный успевает еще проверить Никласа – успевший привыкнуть к тишине, тот ошалело крутит головой и морщится, успевает крикнуть Тихому, чтобы поставил трактор в конец каравана, и устремляется вперед. Есть ли у него чутье, или просто опыт не позволяет Черному заблудиться даже среди миражей, но своему чувству направления он доверяет больше, чем компасу или навигатору.
Тихий заводит «трактор», с сожалением отмечая, что по такой буре машинка далеко не уйдет, наверное, Черному придется распрощаться с мыслью довести ее до Белки, и включает сирену. На тракторе она явно мощнее, чем обычная сигнальная, которую используют при переходах: высокий, пронзительный звук больно бьет по ушам, но будет слышен даже сквозь грохот бури.
Через бывший лагерь бежит первая тонкая поземка внезапно ожившего песка, едва уловимый звук далекой бури раздается в загустевшем воздухе, и караван двигается. Скоро песок и пыль подымутся в воздух, превращаясь в густое непрозрачное месиво, скоро дальний шум ветра превратится в раздирающий грохот и вой, совсем скоро Саймон смешает и ветер, и песок, и камни, и пыль в одно целое, превращая пустыню в адский котел, но люди не перестанут бороться. Не перестанут идти и надеяться, что выживут и победят.

URL
2013-09-28 в 15:20 

/винни-пух/
До Старого Города остается около трех лиг, когда Келли видит какие-то странных очертаний фигуры, двигающиеся ему навстречу. Потрогав тугую повязку на боку и посчитав мысленно гвозди в поясе, Келли решает не рисковать расположением Песчаной Девы и удаляется за ближайший глинистый отрожек. Дороги как таковой до Старого Города здесь нет, но местность ровная, усеянная небольшими овражками и каменными насыпями, живности никакой нет, воздух замечательный и ближайшая климатическая установка, которая обслуживает уже собственно Большую Танагуру, прекрасно справляется с ветром. Рай, да и только, романтическое место для прогулок, если кому-то нравится любоваться на серые чахлые пески. «Свои», то есть контрабандисты, малые абры, крысы предпочитают либо тракт, либо более северные тропы: там больше ущелий, где можно что-нибудь полезное спрятать, а еще дальше проходит старинная узкоколейка, которой до начала больших летних бурь успешно пользуются.
Так что это за загадочные фигуры нарисовались? Правда, что ли, вышли на романтическую прогулку в количестве шести штук?
Келли удобно располагается в своем укрытии, проверяет гвоздемет, зажигалку и близость напалма в контейнере. Месяца три назад, нет, уже больше, уже, наверное, прошлой осенью, если бы кто-нибудь на его глазах вот так готовился к наблюдению за пришельцами – он бы посмеялся. Кочевники сюда не добираются, район держит Курт, он Черного сильно уважает за какой-то случай, более того, он и Келли кое-что должен, полиция или армейцы сюда в жизни не совались – полная безопасноть гарантирована. А вот теперь он сидит за бугорочком и всерьез прикидывает, как и чем его могут оттуда увидеть и убить, и как и чем он сможет защититься.
Война – это совсем не прикольно.
Через несколько минут, потому как фигуры двигаются как-то неправдоподобно медленно, Келли испытывает желание потрясти головой или протереть глаза. И чем скорее фигуры приближаются, тем сильнее хочется это сделать. Фигуры – совершенно точно скафандры, не новые, легкие, для малых планет и спутников с малой силой тяжести, но все-таки именно скафандры. Шлемы герметизированы, по периметру рассыпаны огоньки датчиков, ярко-оранжевая поверхность блестит на солнце, как предупредительный маяк – Келли таки трет глаза, снова надевает очки и смотрит, что будет дальше.
Скафандры, то есть правильнее назвать их космонавтами, минуют его укрытие, удаляются еще на пару шагов, а потом приступают к взятию проб грунта и воздуха. Не то чтобы Келли был специалистом, но процедуру первичного сканирования знает, наверное, каждый ребенок, и космонавты заняты именно этим: активируют ранцы за плечами, вытягивают щупы, набирая пробы по градиентной схеме – неторопливо и старательно, и Келли снова приходит в голову мысль о школе и лабораторных занятиях. Дикая идея, но лучше, чем мысль о тех самых первых космонавтах, которые приземлились на Амой. С другой стороны, скафандры бывают автономными до степени выполнения первой разведки.
В этот момент один из космонавтов или скафандров неожиданно разворачивается и двигается в его сторону. Определить, собирается ли космонавт дочапать до прячущегося Келли, видит ли он его вообще – невозможно. Но если таки дочапает и обнаружит – объяснить причину своего поведения будет затруднительно. А при раскладе шесть к одному он неминуемо окажется в положении объясняющегося.
Ладно. Келли осторожно приподымается из-за края обвала, машет рукой, потом сразу же падает обратно и ожидает реакции. Выстрелы не слышны, песок сзади фонтанами не взбивается, глина не плавится под лучами высокотемпературной плазмы – вроде пронесло. Он снова выглядывает, задерживаясь подольше: скафандр, направляющийся к нему, застыл на месте, забавно приподняв ногу – сервомоторы заело, что ли? – остальные сгрудились на тропе. Оружия в руках нет, значит – все в порядке.
Келли встает, аккуратно перебирается через обвал, идет к ближайшему космонавту: медленно, не подымая, но протягивая вперед открытые ладони – на всякий случай. Космонавт по-прежнему стоит, не двигаясь, а двое из оставшихся на тропе внезапно двигаются к ним ускоренным темпом. Келли на всякий случай останавливается.
Двое добегают до застывшего столбом товарища, один тычет каким-то небольшим инструментом в панель возле шлема, а второй еще чем-то в ботинок «астронавта». Наконец первый космонавт вздрагивает, медленно встает на две ноги, в тот же момент шлем его распахивается, и из-под забрала показывается встрепанная светло-русая голова. Голова разевает рот, морщится жалобно и выдает:
- Сам не знаю, как так получилось.
- Как получилось, как получилось, - передразнивает его второй космонавт, тоже поднявший шлем, - что было сказано? Не трогать настройки.
- Так неудобно. Не дотягиваюсь.
- Неудобно ему. Это скафандр, а не водолазный костюм, ты в нем никуда дотягиваться и не должен.
Третий стягивает шлем полностью и веско добавляет:
- Балда.
И только теперь Келли понимает, что «космонавты» – дети.

Лгать, называясь полноценным гражданином Амой, смысла не было вовсе, потому что и слепому видно, что никаких признаков ЛИНка в ухе или в других частях тела у Келли нет. Утверждение, что он инопланетянин, ложью, конечно, не было, но опять-таки – было совершенно очевидно, что за инопланетянин может шляться по пустыне в таком крутом прикиде. Впрочем, дети, вернее подростки лет по тринадцать-четырнадцать, не боялись. Разглядывали с любопытством, следили за словами и жестами, словно он был любопытным зверьком неизвестной породы, забавным и неопасным. На какой-то миг Келли испытал что-то вроде обиды, но потом благоразумно решил, что так будет гораздо проще. Да и вообще: делать ему больше нечего, как нормальных детей пугать. Время придет – сами испугаются.
- Значит, не лабораторные.
- То есть?
- Да я как вас увидел, то сразу подумал о лабораторных занятиях. Я-то родился на планете, а половину школьных лет провел на луне. У нас в школе это были стандартные занятия: работа в скафандрах, на орбите, с малыми информационными системами…
- А, повезло вам. А мы почти полгода выбивали из Школьного Совета разрешение. То зачем, то почему... - подросток пренебрежительно фыркает, - не у всех же голубая мечта обслуживать Эос.
Келли ловит себя на том, что расплывается в одобрительной улыбке. Потом думает, что одобрение бродячего инопланетного монгрела вряд ли что-то стоит для амбициозного пацана, и сгоняет улыбку с лица. Но настроение это не портит.
- Значит, здесь вы тренируетесь…
- Ну да.
- И Школьный Совет дал вам разрешение тренироваться рядом со Старым Городом.
- Да, - не моргнув глазом, подтверждает пацан, и Келли не выдержав, фыркает. Хороший пацан, прям как он в детстве.
- И родители разрешили.
Лицо у пацана сразу становится замкнутым, и голос звучит тверже.
- Да.
И с этим все понятно: родители у пацана… формальные, как половина на Амой. Ничего они не знают, ничего толком не читали: пришло сообщение из школы, подтвердили код, и делай что хошь, молодой казак...
- А далеко можете уйти?
Подросток с некоторым, запоздалым, надо отметить, подозрением косится на Келли и уточняет:
- А вам-то что?
- В качестве благодарности за услугу, - широко улыбается Келли.
Услуга – транспортировка на границу между 9-м и 8-м районами в малоудобном, но быстром средстве передвижения, именуемом закрытая платформа, ценится высоко. Гражданский пацан этого не знает, конечно, откуда ему, предложение поступило от чистого сердца после того, как Келли в три касания перенастроил скафандр под пользователя, заодно показав дублирующий интерфейс, который в таких вот старых штуках играет роль не дублирования как такового, а внешнего контроля. Келли предложением воспользовался тоже от чистого сердца и решил отблагодарить.
- На юг-восток-восток, по карте посмотрите, за две лиги есть такое место – Черные Оползни. Это ущелье, там был искусственный сход лавин, так что на поверхности почти вся менделеевская таблица. Потренируйтесь там, пробы потом и настоящим космонавтам не стыдно будет показать.
И ущелье это не используется: ни контрабандистами, ни кочевниками, ни людьми Сталлера – пацаны там ничего не увидят и никуда не влезут.

URL
2013-09-28 в 15:21 

/винни-пух/
Машину приходится бросить где-то через полчаса. Тихий с сожалением отключает трактор, безнадежно застрявший под очередным обвалом песка, и выбирается наружу. Не видно ни зги: серая тончайшая пыль мгновенно забивается под плащ, в ботинки, в перчатки, респиратор всхлипывает, активируя дополнительные фильтры, натужно скрипит. Тихий захлопывает стеклянный, давно изъеденный до полной непрозрачности колпак, и герметизирует настолько тщательно, насколько может. Ему тоже жаль амойского первопроходца. Да и пригодилась бы машинка, а теперь вот будет ждать следующих счастливых пользователей, и то если этим следующим удастся очистить ее от песка и пыли.
Тихий догоняет последнего караванщика – Врона, того, кто только-только очухался от «трясучки», тянет его за рукав. Тот не сразу соображает, что это или кто это: ветер рвет за одежду с куда большей силой и ревет так, что никакие крики не слышны, но наконец замечает рядом человекообразную фигуру, и, стараясь не останавливаться, вытаскивает из-за пояса длинный конец троса. Тихий принимает конец, отступает шага на три и закрепляет веревку на собственном поясе.
Не видно ни зги. Вроде бы из-под основного фронта бури они выбрались, или выбираются довольно успешно, но идти все равно тяжело: буря гонит тонны пыли, земля от неба отличима лишь бледным солнечным пятном, камни и глиняные осколки катятся по земле и скачут, как мячи, и надо стараться не попасть под удар, потому что при такой скорости камень величиной с яйцо запросто собьет с ног и переломит кости. Все смешалось в одно серое душное варево: песок движется под ногами, как живой, миллионы песчинок рассекают дубленую кожу плащей и обуви, забиваются в самые крошечные щели, воздух, как молоко из магнезии, его пить можно, но не дышать, и если бы на караванщиках не было респираторов – все они были бы уже мертвы. Но и с респираторами долго не протянешь.
Осколок глины со свистом впивается в плечо, пробить ткань осколку не удается, но зато удар приходится в незажившую рану. Тихий охает, наклоняется, хватаясь здоровой рукой за плечо, порыв ветра толкает его под неудачным углом – он падает на колени, старается развернуться спиной к ветру и замирает, пережидая приступ боли. Веревка натягивается и дергает его за пояс.
Тихий шипит сквозь зубы, встает, снова опускается на колено. Веревка снова натянута, но толчков он не слышит: впереди идущий остановился, ожидая его действий, и если через пару минут Тихий не встанет на ноги, караванщик впереди дернет веревку трижды, передавая сигнал, и вернется к упавшему, чтобы выяснить, что случилось, и помочь, если еще возможно.
Тихому хватает двух минут: он встает, осторожно делает первый шаг – плечо снова вспыхивает болью, но вполне терпимой, и двигается дальше. Веревка провисает, впереди идущий дергает трос, чтобы проверить – идет человек следом или отцепился по каким-то причинам, и в свою очередь тоже шагает вперед.
Караван идет еще около получаса. Хрипят респираторы, работая на полную мощность, фильтры «тухнут» один за другим, забиваясь пылью, ветер, усиливаясь, сбивает с ног, люди падают все чаще и чаще, песок, пыль, глина под ногами шевелятся и текут, как вода, тяжелая вязкая вода – ноги невозможно вытащить, камни кувыркаются в этой «воде», взлетают в воздух, и когда кажется, что все, что больше ни одного шага сделать невозможно, трос на поясе передает три толчка и, через паузу, еще один.
Остановка. Всем передвинуться к ведущему и использовать укрытие.


Саймон настигает Рагона, когда тот добирается до Последней Лежки. Название свое лежка получила благодаря расположению: очень далеко от тракта, на самой границе действия обогатительной станции. От нее одинаково далеко как до Озы Двух Лун, так и до бывшей насосной установки Нептуна – нынешнего обиталища Белки. Сюда мало кто забредает, так что лежка почти всегда пуста. Но не в этот раз.
Разжигая сигнальный костер четыре часа назад, Рагон начинает испытывать сомнения: может, оставленные на лежках и поселениях люди его предали? Может, в поселениях кто-то поработал да вырезал всех? Или убедили убить сигнальщиков? Может, вообще вся его орда решила кинуть вожака и ушла давно к Южным Горам? Последнее предположение звучит как полный бред, но Рагон испытывает что-то близкое к отчаянию. Он видел, как умирали его люди, видел, как умирали люди Черного – Рагон его задери! Их люди! – умирали от рук ублюдков с оружием, настоящим оружием с кучей боеприпасов, он видел и понимает, как немного у них шансов отбиться от таких ублюдков, как дорого стоит отбиться. Так что на самом деле он просто боится предположить, что на его людей напала такая же свора, только побольше, настоящий отряд, и что все его люди – погибли.
Все – вряд ли, не в привычках кочевников сражатсья до победного с явно превосходящими силами противника, да и байки Рагон не от жадности еще с зимы берег, на мену не отдавал и на пригодность периодически заставлял проверять. Так что машины у его людей есть, и даже если и напали на них какие ублюдки – всех уложить не могли. А раз не могли, то где-то его люди прячутся, куда-то двинули, и рано или поздно он их найдет. Беда в том, что поздно будет равнозначно поражению.
К лежке отправились, решив передневать по-человечески: задолбались закапывать и раскапывать байки, фильтры через день менять приходится, хотя сроку им по неделе – куда годится? Рагон согласился, один черт куда ехать, раз ответного сигнала все нет и нет, а лежка, хоть и дальше от тракта, но не в сторону от пути Черного, а это беспокоит его, чем дальше, тем сильнее. Ехали без особой спешки, рассматривая горизонт и медленно раскаляясь под солнцем, и поняли, что лежка не пустая, только когда след увидели: фильтр от респиратора валялся на песке и был, конечно, сухим, но волоконца только начали пригорать.
Рагон посмотрел назад, где еще не осела поднятая высоко в воздух пыль от их байков, представил, как замечательно она была видна еще за милю, и как замечательно был слышен рев машин, и с чувством плюнул в бороду. Снял маску и плюнул в песок.
Слюна до песка не долетела – плюс пятьдесят уже есть. Рагон надел маску, кивнул Мирту оставаться и приготовиться, если вдруг что, слез с байка и в сопровождении Чапека двинулся к лежке. Остановился, подумал, вернулся к байку, достал запасную головную повязку сероватого цвета – из какого-то медицинского набора парни нарезали – и привязал к щупу. Получился типа белый флаг для переговоров.
Но, правда, выйти к лежке в полный рост, хоть и с флагом, Рагон не рискнул: лежка расположилась в ущелье, обе тропинки к ней, как и верхняя третья, хорошо просматривались и, как Рагон догадывался – прекрасно простреливались. Так что взял левее, подполз к краю обветренной скалы и, удерживая тряпку вертикально, заглянул внутрь.
Обитателей в лежке не наблюдалось. Кочевников или еще каких обременных оружием товарищей тоже. Рагон помянул своих и чужих предков, скинул вниз камешек поувесистее, и заорал что есть мочи:
- Эй, люди. Отзовись кто!
Люди не отозвались. Рагон еще раз внимательно осмотрел лежку: пара вырытых под склоном ниш точно были пусты, остов какой-то машины, приткнутой там же у стены, возможно, тоже был пустым, но здесь Рагон был не уверен: если развалина служит прикрытием, то под ней могли спрятаться не меньше четырех человек. Он вытянул шею, рискуя обратить на себя внимание стрелка, если таковой имеется, и быстро спрятался за край.
Следы внизу были. Ущелье закрывало лежку от ветра, так что на песке остались отпечатки чего-то или кого-то, что волокли волоком и прятали куда-то под ту стену, на верху которой он и торчит. Камешек, значит, он кому-то на башку скинул.
- Эй! Я не со злом! Трогать никого не будем, нам надо только передневать. Заплачу!
Никто не отозвался. Рагон вздохнул: раз на байках – значит кочевники, никто в таком гиблом месте на байках ездить больше не будет, ясное дело, что народ попрятался и ждет, когда кочевники заявятся по тропинке, чтобы, если сумеют – перещелкать их из чанкеров, а если не сумеют, то хотя бы задать жару перед смертью. Ну и что делать?
- Эй! Если здесь кто знает Черного, то я иду в его караване. Байки не наши, клянусь. На нас напали, мы отбились, байки нам остались. А надо срочно найти человечка с помощью. Вот мы и едем.
Молчат, крысюки недоделанные! Рагон в ярости орет:
- Так, блядь, если не отзоветесь, я на хрен лежку разнесу, и никакие чанкеры вам не помогут!
- Не ори. Мы думаем, - внезапно сообщают снизу, и Рагон так же стремительно успокаивается, как и впал в ярость. Раз думают – значит, не пристрелят с ходу. Значит просто люди, а не отморозки Сталлеровы.
- Думай, только недолго. Песок уже дымится.
Снизу не отвечают. Рагон отползает от края, испытывая неизвестно откуда взявшееся желание лечь на спину, раскинуть руки в стороны и смотреть в синее небо. Лежать на спине и впрямь хочется, но не получится: песок впрямь дымится и жжет спину. Рагон садится, отползает еще дальше, чтобы можно было без опаски встать и замирает на середине движения. А песок и впрямь дымится: тяжелый горячий воздух колеблется над песками и пыль – тончайшая, неуловимо мерцающая, подымается в потоках раскаленного воздуха, улетает вверх, все выше и выше, чтобы там, на высоте, быть подхваченной ветром и породить бурю.
Он окидывает взглядом горизонт: ровная тонкая линия, очерчивающая его край, словно расплывается, кажется, что в глаз что-то попало, надо смигнуть и горизонт снова станет горизонтом – незыблемой границей между землей и небом. Но глаза здесь ни при чем: там, за горизонтом набрала силу буря, Саймон, и движется сюда.
Рагон плюхается на колени, ползет к краю:
- Эй. Буря. Идет буря!
Внизу не отвечают, Рагон, выругавшись, опят орет:
- На запад глянь!
Раздается невнятный звук, Рагон слышит обрывок какой-то фразы, потом снизу кричат:
- Отойди от края, слышь? Отойди от края.
- Ага, - отвечает Рагон, недоумевая, зачем выдвигать столь нелепое требование, если не можешь его проверить. С другой стороны, надобность в «дневке» отпала сама собой: ближайшие полчаса они потратят на то, чтобы убраться от бури как можно дальше, а следующие день или сутки, а то и больше, закопавшись под песок, будут ждать окончания ветра.

URL
2013-09-28 в 15:22 

/винни-пух/
Рагон вас всех задери!
Окопавшиеся в лежке люди появляются наверху минут через пять. Рагон, который уже оседлал байк, и, рассматривая на глазах ломающуюся линию горизонта, прикидывает, в какую сторону податься от бури, еле удерживается от того, чтобы снова не наплевать, теперь уже в респиратор. Двое в респираторах и длинных объемных куртках не отличаются от всех остальных обитателей пустыни, если бы не головные повязки: ярко-красная и золотая, и не идиотская перед лицом бури и тремя кочевниками на байках манера держаться за руки с трогательной настойчивостью.
Жених, блядь, и невеста. Или топают на озу, или с озы, где уже обженились. Поздновато для свадьбы, но не то сейчас время, чтобы сроки устанавливать.
Свободной от ладони невесты рукой жених удерживает чанкер. Если он, таким образом, собрался попроситься на байк, то зря он, конечно, это делает. Мирт и Чапек вытаскивают чанкеры мгновенно, а Мирт в левой удерживает еще и гранату.
Жених отводит ствол чанкера в сторону, демонстрируя то ли готовность к переговорам, то ли понимание бессмысленности своей угрозы, и говорит:
- Вы своей дорогой топайте, а мы своей.
В левой руке невесты тоже что-то спрятано, Рагон догадывается, что: кремниевые или полиуглеродные метательные диски – видать один из тех мастеров, что и Черный. На ближнем расстоянии, кстати, аргумент похуже чанкера будет: и заметить трудно, и увернуться.
- Да кто же против, - отвечает Рагон, жестом приказывая своим людям спрятать оружие. А потом вдруг говорит то, что ни говорить, ни делать не собирался:
- Садитесь, - двое стоят неподвижно, видимо, не веря своим ушам. Рагон сам своим ушам не верит, но вылетевшее слово вернуть нельзя. Так что он морщится под респиратором, поминая кого-то из неизвестных родственников, и повторяет, грубо и зло, - садитесь, я сказал, чего застыли? Пехом из-под бури пойдете?
Оба пустынника все еще стоят, назад Рагон не оглядывается, хотя наверняка его заявление и его людей заставило застыть в недоумении, проезжает те десять ярдов, что отделяют его от парочки вместе с их все еще не спрятанным чанкером, и тормозит возле жениха.
- Ну, чего стоишь дурным столбом? Садись. Мирт, посади второго и погнали. Времени в обрез.
Если не успеют выйти за границы бури – машины придется бросить и выбираться дальше пешком. Или остановиться, закопать байки и ждать. А потом опять-таки или пехом переть, или чинить, что можно, и ехать с грехом пополам, если получится. Но больше всего бесит Рагона то, что уходя от бури, они все дальше удаляются от пути Черного. И он ничего не может с этим поделать.


Алек плохо помнит, как он добирался до новоявленного святилища Пифии. Вполне возможно, что и в мешке. Он помнит, как договаривался с Черным о следующей встрече, как «бугор», который прятал его те четыре месяца, пока амойские спецслужбы разыскивали остатки террористической группы, монотонно повторял инструкции не столько ему, Алеку, сколько своему помощнику и, как полагал Алек, его соглядатаю, помнил, как этот соглядатай усадил его на байк, и как они вроде бы отправились в дорогу.
Байком Алек управлять мог, конечно. И не только байком, хотя никогда этим не хвалился, за что сам себе был крайне благодарен. Алек вообще не был склонен к хвастовству и не без оснований полагал, что эта полезная привычка не раз сохранила ему шкуру. Знал бы Чарли, что его торчок-оператор умеет управляться с машинами, да еще в некотором смысле бесконтактно, хрен бы Алек отвертелся от непосредственного участия в операциях. Своему нынешнему боссу Алек тоже не торопился сообщать лишнее, так что сидел тогда в седле, придерживаясь за руль для вида, а машина следовала заложенным курсом, зеркально отображая маневры ведущего.
Что случилось, когда они отъехали на пару миль от Города – неизвестно. Очухавшись далеко на тракте, по-прежнему в седле, но в жестких фиксаторах, Алек поначалу решил, что соглядатай попросту оглушил его непонятно с какими целями, и стал судорожно инвентаризировать собственное тело и имущество. И с первым, и со вторым все было в относительном порядке, и последствий в виде ушибов или тошноты после действия шокера не ощущалось. Понаблюдав несколько минут за распрямленной фигурой соглядатая, Алек от вопросов воздержался и воздерживался, пока они не остановились в какой-то ложбинке перекусить. И не успел слезть с байка, как его опять вырубило.
Он приходил в себя еще несколько раз по дороге: переметенный песком тракт, дымящийся склон бархана, бесконечные подъемы и спуски такыров, корявая глина и пыль, забивающая, кажется, все на свете. Скрипело на зубах, под одеждой, веки распухли и страшно чесались, байки рычали и глохли, но все еще двигались. Алек запомнил, как на одной такой остановке его спутник менял фильтр, и снова отключился.
А первым, кого Алек увидел в своем будущем святилище, был Крон, и на вопрос, а как он, Алек, сюда добрался, ответить ничего не мог. Как добрался? На байке. Еле доехали. А кто привез? Да, подручный «бугра», из новых, его мало кто знает, а что?
Алек промолчал. Соглядатая он больше никогда не видел, и о том, что происходило, предпочитал не распространяться. Все равно свою догадку он не смог бы проверить. Так что, совершая свое большое путешествие обратно, Алек мог бы честно сказать, что никогда раньше здесь не был.
И если уж речь зашла о честности, то предпочел бы и не быть. И не помнить.
Четыре дня они добирались до тракта: ночью, захватывая утро и вечер, и Алек думал, что не зря ничего не сказал о своих водительских умениях, потому что одно дело – гонять байк по треку, и совсем другое – переться на нем же через пустыню, постоянно застревая в песке, проваливаясь в колдобины и вынося зубодробительную тряску на условно ровных поверхностях плато. Первые два дня его непрерывно тошнило, они останавливались несколько раз только для того, чтобы дать ему вырвать бесценный завтрак и, что еще хуже – воду. От ночного холода чертовски болела голова и ныли зубы, от жары мутило и кружилось перед глазами, но чертов желудок не принимал даже воду, и Алек, пытаясь заснуть под покровом пенопоры, едва не плакал от бессилия.
Если они так медленно будут ехать – они не успеют, просто не успеют. Сталлеровским бандам понадобится не меньше двух недель, чтобы добраться до Драконьей Головы, но ведь и Черный двигается им навстречу. И если они успеют предупредить его в последний момент, от этого не будет никакого проку: каравану не уйти от байков, им нужно будет где-то затаиться, что-то приготовить, какое-то противодействие организовать, что-то, что поможет справиться с противником. Господи, да они за оставшееся время должны хоть до Белки дойти, а не успевают никак.
Крон появляется через несколько минут после «отбоя», тычет в руку пластиковую упаковку с присосками лекарственных дермов и какой-то угольно-черный пакетик.
- Лепи желтые, и выпей это дерьмо. Иначе желудок так и будет выворачивать.
«Дерьмо» оказывается углем, оставившим на небе странный привкус чего-то из детских воспоминаний, желтый дерм – каким-то из аналогов димедрола. Через несколько минут Алек начинает бредить, разглядывая сверкающие точки звезд сквозь непроницаемую поверхность пенопоры, и видит, как одна из них приближается, в сиянии и блеске новорожденного светила. И он знает, что это оно – светило нового мира, там, где новые люди на новой земле.
А утром ему действительно становится легче, только голова продолжает болеть.
На четвертый день они пересекают тракт, поворачивают прямо на восток и до самой Реки едут по дороге. Ветер дует им в спину, полируя песком дубленые поверхности плащей, машины скрипят и хрустят, и еще не доезжая до Реки один байк приходится оставить. Крон безразлично машет рукой: «Если мы не успеем, то босс и узнать не успеет», и, оставив машину прямо посреди тракта – батареи все же снимает, не пропадать же – усаживает Алека за спину и двигает дальше.
На Черной Слюде они покупают два байка. Машины, традиционно дешевые на границе, заставляют Алека пережить небольшую истерику и поторопить Крона. Тот, в свою очередь, угрожает облепить неадекватного босса-пациента дермами с ног до головы, усаживает его на машину, введя на всякий случай в навигатор маршрут, и двигает по тракту дальше.
Они не доезжают и до Серого Колодца, когда сворачивают с дороги и двигают на северо-запад. Это убьет и вторую пару машин, но, как и было сказано: если не успеем, то и жалеть некому будет, и Алек знакомится еще с одной обычной для путешественников уловкой. При боковом ветре стоит не только надевать головную повязку, но и затыкать ухо. Начавшийся к утру отит заставляет Алека кусать воротник в попытке ослабить боль, а Крона – возводить очи горе. Необходимость в борной кислоте он не предвидел. Хотя и мог бы.
Еще через четыре дня они добираются до Старого Города, где их ждет новость по меньшей мере странная, и неприятная. Жаден мертв. Пару дней назад «бугор» отправился почтить своим личным присутствием выступление Дага – нового чемпиона цирка, и прямо там возле арены его и прирезали. Ни «сынки» не спасли, ни еще пяток сопровождающих: противник Дага – высоченный, с приживленной в руку пилой топляк, взрезал барьер возле «почетной ложи» и в одну минуту превратил Жадена и его «сынков» в мясной фарш. А потом продолжил крошить всех остальных, выкрикивая что-то непонятное на своем языке и захлебываясь желтой от «плясуна» слюной. Придурка порешили с грехом пополам, хотя он и с гвоздем в одном глазу продолжал крушить направо и налево, но легче от этого не стало.

URL
2013-09-28 в 15:22 

/винни-пух/
И теперь у Файритхи новый «бугор», аж два дня уже, и «бугор» этот изо всех сил готовится к полноценной войне с Добрыней, потому что и пету понятно, что это его рук дело.
К новому «бугру» Алек идти отказался. Крон, собравшийся что-то объяснять бестолковому инопланетянину, несколько раз открывал и закрывал рот, и в конце концов согласился визит временно отложить, благо под масками и очками не слишком приближенные к Жадену подчиненные ставленника бывшего босса не опознали. Или по неизвестным причинам сделали вид, что не опознали. В последнем случае это могло означать, что на случай их приезда были даны специальные указания. Однако, обдумав эту идею, Алек решил, что подозрения необоснованны: каким образом новый «бугор» мог узнать о возвращении Пифийского Оракула, да еще угадав со сроком? А вот как относится этот новый «бугор» к договорам, заключенным с Черным – это надо было еще выяснить. Конечно, Алек знал, что соглашение поддержали шестеро из семи «бугров» Старого Города, но это не гарантировало того, что наследник Жадена будет действительно его выполнять.
- Надо идти на поклон к Курту. Он Черного уважает серьезно. И у него выходы на контрабандистов есть.
Крон сидит на расстеленном на полу толстом матраце, заменяющем постель и кровать в конурах-ночлежках. Алек, предварительно расстелив остатки упаковки из-под купленной по дороге сальты, размещается на другом конце матраса. И думает, что Крон нервничает: смерть босса выбила его из колеи, и временами сообразительность ему отказывает.
- Пилота тоже можно нанять с Черного рынка.
Алек мысленно хмыкает: торчка разве что. Катер засекут в три касания, это без сомнений, да и за какие шиши нанять? Был бы Жаден – дал бы кредитов. А теперь где их взять?
Алек встает. Поправляет пояс, нащупывает в потайном кармане пару чип-сканеров – хоть и двухлетней давности, но у себя в Святилище он их гонял, мысленно перебирает знакомых, которые могли бы согласиться ему помочь или должных ему что-нибудь. Последних как-то маловато, но Алек больше рассчитывает на парочку добрых знакомых еще со времен господства Меченого. Если они еще живы и не свалили с Амой.
- Ты куда? - удивляет Крон.
- В Церес. А потом в Нил Дартс.
Крон открывает рот, чтобы объяснить невозможность самостоятельных походов своего подопечного, но Алек только качает головой.
- Если тебя засекут, то сразу станут интересоваться, чего это «сынок» Жадена не явился засвидетельствовать почтение новому боссу. А меня тут в лицо, кроме пары «сынков», никто не знает.
- Зато в Цересе...
- Не фони, Крон. Даже если в Цересе до сих пор ищут террористов, то вряд ли заподозрят искомое в пустынной крысе.


Саймон свирепствует.
Камни, песок, глина, пыль – все мечется в воздухе с одинаковой скоростью, катится и течет по земле, сбивая с ног, как быстрая весенняя река. Этой весной им не доводилось попадать в страшные пустынные дожди, когда с неба за считанные минуты падает накопленная за десять лет вода и несется по древним, давно высохшим руслам. Но от воды в русле можно убраться, а от бури не уйти.
Из центральной части фронта выйти удалось. Черный идет впереди каравана, едва ли не на ощупь продвигаясь в сером буйном вареве, и буквально упирается в поверхность скалы. Хмыкает про себя – не так чтобы часто, но иногда его самого удивляет собственная память, хотя на сей раз он ошибся не менее чем на пару десятков шагов. Но все равно – дергает условным сигналом канат, сигнализируя о найденном укрытии, и продвигается вдоль каменистой стены. Ветер и песок изъели ее камень, превратив поверхность под рукой в причудливый барельеф, и Черный, нащупав знакомую трещину, уверенно делает несколько шагов вдоль, а потом подныривает под низко нависшую арку. Там, под нависшим склоном скалы, зимний собрат Саймона выдолбил обширную нишу, в которой можно переждать несколько дней, если буря затянется, без риска быть погребенными тоннами песка и пыли. Другое дело, что этих нескольких дней у них нет.
О конструкции входа Черный сообщить караванщикам не может, и, дождавшись Вуда, оставляет его стелить пенопору, а сам возвращается под арку. Он ловит Сиггела за рукав, дергает вниз – монгрел и впрямь высоченный, и встреча с аркой для него точно завершилась бы разбитой головой. Ему и так приходится нелегко: кроме роста он отличается крепким телосложением, так что, даже сгибаясь в три погибели и матерясь в респиратор, едва ли не ползком передвигается под камнем. Глядя, как Сиггел протискивается и кряхтит, Черный ни с того ни с сего вспоминает, что у того есть вообще-то семья: пара парней, один постарше другой помладше, и он видел обоих, когда они, как примерные женушки, пришли провожать своего муженька в поход. Тот, что постарше, был сам похож на Сиггела, только не такого мощного телосложения и поприглядистее. А младший был совсем пацан, и глаза у него были на мокром месте, и что-то он там совал Сиггелу в руку и шептал на ухо, приподнявшись на носочки. Смешной. И Черный почему-то думает, что Сиггел крепко любит своих парней.
Тихий является последним, протягивает Черному конец троса – все на месте, все добрались, и тоже вползает внутрь. С южной стороны, откуда сквозь мелкие щели клубится пыль, накачиваемая бурей, уже растянули и закрепили брезентовые полотнища. Ближе к восточной, непродуваемой стороне пенопору бросили у стены, на связках нагревательных стержней уже греют воду для консервов, а несколько человек споро меняют фильтры на респираторах.
Черный усаживается рядом с одной такой связкой: Мальт уже распаковал свою часть консервы и приготовил контейнер для бурды. Черный стягивает респиратор, осторожно, сквозь зубы, втягивая воздух. Не то чтобы им было приятно дышать, кислорода здесь уже откровенно мало, да и Саймон бушует, но его люди дышат более или менее нормально, а значит его ощущение – горечь, затхлость, душная неживая жара – означает, что лечение солнцем не дало нужных результатов. «Трясучка» начнет колотить его через несколько часов.
Как же не вовремя…
Мальт протягивает ему первую порцию бурды, Черный кивает в знак благодарности, начинает есть – степенно, осторожно дуя на ложку перед тем как глотнуть. Его медлительность не имеет никакого отношения к достоинству: приближение лихорадки начисто лишает его и вкуса, и самого ощущения голода. Черный просто знает, что поесть надо. Тем более, если «трясучка» все-таки свалит его с ног.
Тихий говорит о тракторе, который пришлось оставить. Говорит как-то даже немного виновато, Черный кивает, внимательно глядя на его шевелящиеся губы. Слух то пропадает, то включается, и Черный опасается пропустить обращенные к нему слова, тем самым выказав невнимание. О том, что лихорадка может лишить его куда большего, чем чьи-то пропущенные слова, думать не хочется.
- Да ладно, не много было шансов на то, что мы довезем его до Белки, - Черный не договаривает: шансы на то, что у Белки будет время заниматься старинным транспортом, тоже были исчезающее малы. Тихий это и так понимает. Использовали по мере возможности – и за то спасибо Песчаной Деве.
Мальт протягивает Тихому его миску, и тот принимается за еду: куда более охотно, чем его дарт.
Фильтр в респираторе Черный заменил. И подачу кислорода проверил. Потом проверил компас, навигатор и батареи. Потом расстегнул ботинки, давая ногам отдых, и уселся, опираясь спиной о выбоину в стене. Потом достал это.
Черный принимал стимулятор второй раз в жизни. Беспощадно сильная штука в тот момент полностью сняла боль в сломанной лодыжке, и он прыгал по ущелью, как молодой рагон. Отморозки им тогда попались те еще, дрались насмерть и та, и другая сторона. В конце концов, Черный, прихватив Барбра, который тогда тоже еще не водил караваны, выполз по склону наверх и, обогнув скалу, напал на кочевников сзади. К счастью, у той стороны огнестрельного оружия еще не было.
Отходняк потом был страшный: Черный глючил почти два дня. То ему казалось, что Ерш и Светан опаздывают, а значит, на озе Двух Лун что-то случилось, и надо идти выручать ребят. То казалось, что это Утани кинул его на Перевалке и свалил неизвестно куда и неизвестно как. А однажды он решил, что заблудился в катакомбах и значит, Рыжий зря рассчитывает, что он выйдет. Что бы ему тогда не казалось, каждый раз он порывался куда-то идти, пока лекарь с Белой Базы не велел привязать его к чему-нибудь. А когда очнулся – не различал ни цветов, ни запахов, ни вкуса, и харкал кровью еще с месяц. Смещенный перелом и порванные связки заживали полтора месяца, и Черный про себя пообещал, что к такому решительному средству он прибегать не будет. Без крайней надобности.
Ну вот она и наступила, эта крайняя надобность. Потому что ждать, пока Саймон утихнет, они не могут.

URL
2013-09-28 в 15:23 

/винни-пух/
Отчет оформлен по всем правилам. Образцовый отчет, если так можно выразиться, эталон бюрократической переписки. Именно по строгости оформления и безапеляцонной точности текста можно оценить степень нежелания Аиши предоставлять Минку материалы. Особенно после настоятельного требования последнего не подвергать данные ни цензуре, ни проверке, ни какой-либо форме анализа. Ясон полагает, что глава безопасности, смирившись с приоритетностью проекта, воспринимает его требования как определенную форму недоверия или сомнения в его, Аиши, объективности и верности долгу. В некотором смысле он прав.
В некотором смысле прав и Рауль, указывая на несоответствие целей проекта и отдельных предпринятых мер: по его мнению, вмешательство должно быть ограничено строго официальными мероприятиями. Отчасти Ясон согласен с давним другом: такой способ дал бы такой же эффект без риска на какой-то стадии привлечь повышенное внимание чужих агентов и спецслужб, но и потребовал бы значительно больше времени. А он пытается реализовать проект в максимально сжатые сроки. Последнее вызвано причинами личного свойства, а посему- не подлежит обсуждению.
В некотором смысле права и Юпитер, предполагая в своем детище замашки единоличного правителя. Отчасти правы и многие другие, предполагая то одно, то другое: и члены Синдиката, и держатели акций концерна «Тайга», и генерал Мортон, до сих пор убежденный, что кампанию по зачистке пустыни ему предложили провести с целью дискредитировать его в глазах как подчиненных, так и военных представителей других держав, и многие другие очень разные люди, так или иначе связанные с проектом «Земля-2». Иногда Ясон удивляется количеству и разнообразию версий, но чаще испытывает своеобразное удовольствие: такое разнообразие и количество может быть вызвано только действительно большим, сложным, затрагивающим многие сферы деятельности, делом.
Отчет Аиши – 19 листов, шрифт 3.2 пикселя – откладывается в памяти четким набором фактов в хронологическом порядке и таким же четким перечислением предполагаемых и рекомендуемых мероприятий. Следом за отчетом идет сырая информация, предоставляемая по настоятельной просьбе Ясона. Объем предполагает интенсивную работу сроком не менее трех часов, и Ясон без колебаний подтверждает отказ от обычной процедуры редактирования: корректировку последовательности, ликвидацию неподтвержденные ссылок, стирание повторов и упоминаний несуществующих лиц, объектов, явлений и событий. Ценность сырого материала заключается в возможности самостоятельного, свободного от приоритетов исполнителей, анализа, и Ясон как никто другой представляет истинное значение такой свободы.
Когда сообщение об исчезновении мелкой банды в Старом Городе под предводительством некоего Клыка попадается ему на глаза в третий раз, Ясон переводит сообщение в базу данных о перемещениях, помечая количество и качество лиц как непроверенную информацию. Проводить сравнительный анализ на основе такого рода сообщений – работа утомительная и не слишком успешная: верибельность и точность информации оставляет желать лучшего. Какую-то ее часть удается проверить с помощью его собственных свободных агентов, какую-то – используя данные наблюдения коммуникационной сети Юпитер, но территория действий как указанных участников, так и агентов часто находится вне юрисдикции Синдиката, а это затрудняет работу.
Однако при всех неизбежных недочетах и неточностях полученных материалов можно с уверенностью заключить: бандитские или около того формирования, как в Цересе, так и в Старом Городе с одной стороны – повысили свою активность по сравнению с прошлым годом почти на 28%, с другой стороны – появилась тенденция быстрого формирования и исчезновения подобных образований. Это означает, что идея его подопечного прошла практическую проверку и показала отличные результаты. И, судя по сопровождающему подобную ротацию криминальных элементов обилию слухов и предположений, истинное положение вещей до сих пор остается неизвестным.
Есть в этих результатах один нюанс: отчеты агентов из окружения объекта свидетельствуют, что количество перемещенных и указанных другими участниками операций исполнителей не совпадают. Возможно, объект заподозрил измену в рядах исполнителей и принял меры, возможно, предпринял определенные действия по обеспечению собственной независимости. Уровень куратора объект оценить не может, и в этом случае несоответствие является лишним подтверждением его высокой способности к анализу текущих событий.
Ясон отмечает вновь возникшее настойчивое желание побеседовать с объектом лично, оценить его уровень, и вновь с некоторым сожалением отказывается от этой идеи. Да, непосредственный контакт с объектом много бы дал для прояснения его мотивов и целей, но информация о кураторе в любом случае оказала бы существенное и совершенно нежелательное воздействие на объект. Остается полагаться на мнение агентов и наблюдателей.
Следующие материалы содержат сведения о деятельности контрабандистов некоего Магика, активно эксплуатирующего посадочную площадку для малых катеров, прикрываясь липовым сертификатом на право проведения туристических рейдов.
Затем следует отчет о деятельности настоящей лицензированной фирмы, проводящей подобные туры с использованием транспортных наземных и малых летательных средств. Ясон отмечает, что посадочную площадку лицензированная фирма делит с нелегальной, по-видимому, не догадываясь, что формально они являются конкурентами.
Следующий материал вызывает куда больший интерес: данные спутниковых наблюдений, указывающие на активные перемещения больших групп людей, из которых три относятся к силам объекта, а две – к формированиям аборигенов. И если о действиях первых Ясон знает как из отчетов своих агентов, так и из переговоров людей объекта, то исключительно быстрое реагирование двух последних наводит на определенные мысли. Судя по данным, своеобразная и громоздкая система оповещений, которую, как он знает, пытались сформировать обитатели пустыни и Старого Города, все же приносит свои плоды. Спутники регистрируют последовательно возникающие очаги возгорания явно искусственного происхождения.
Подобный метод использовался в глубокой древности. Удивительно, что и теперь он обеспечивает связь.
Порция новых переговоров, прослушанных на максимальной скорости, подтверждает перемещение групп и сопровождения из близлежащих пустынных поселений, сообщения агентов – информацию об оружии и процедуре передачи. Эта странная война, такая медленная, такая примитивная продолжает двигаться по пустыне, захватывая все больше и больше участников, разрушая все больше поселений, медленно, неторопливо уничтожая мир пустыни и его обитателей. Странная неспешная война в месте, где буря может уничтожить всех жителей района за несколько часов, где пара военных самолетов может уничтожить всех жителей района за несколько минут, где прямой приказ Юпитер об окончании работы климатических станций может уничтожить всех жителей пустыни меньше чем за пару недель – эта война передвигается вслед за идущими по тракту людьми, приноравливаясь к ним, к их ритму, к их возможностям, и время от времени вспыхивает беспощадными столкновениями, кровавым зверством той войны, которую вели люди на заре времен, когда бой решался за счет собственной силы и мужества, когда поле боя усеивали развороченные трупы, и победители стаскивали с мертвецов остатки одежды. И эта кровожадность, простота и жестокость одновременно отталкивают и завораживают .
Эти люди, люди, ведущие войну, кажутся одновременно и очень плохими, и очень хорошими. Ясон находит это привлекательным.
В последней трети материалов превалируют сообщения и слухи, касающиеся жизни Старого Города и менее доступного для наблюдения Соленого Побережья. Эту часть данных извлекают из полицейских сводок, благодаря чему она носит характер несколько утилитарный: спецслужбы, как и полицейские силы, интересуют конкретные люди и конкретные преступления, а не общая динамика развития давно вышедших из-под юрисдикции Юпитер или «Гардиан» районов. Конечно, обитателей трущоб, как и пустыни, никогда не оставляли полностью без внимания – слишком уж соблазнительной могла показаться фанатикам разного рода идея организовать на ненаблюдаемых территориях террористические центры. Справедливости ради, такое случалось, хотя и достаточно редко. Однако в целях той же справедливости следовало указать, что как раз обитатели этих районов реже всего оказывались связанными с террористами: слишком уж далеко расходились интересы изгоев и инопланетных освободителей. Да и проводимые после обнаружения таких групп зачистки, существенно сокращавшие поголовье жителей, тоже не добавляли энтузиазма. Наиболее осторожные из «бугров» сами старались предупредить полицию, хотя бы цересскую, о появлении подозрительных людей.
Несмотря на активное курирование Черного Рынка, Минк редко когда сталкивался с представителями как Девятого района, так и давно покинутой Старой Танагуры: деятельность последних была сконцентрирована отнюдь не на контрабанде и сосредотачивалась на товарном обмене с пустыней, а этот род торговли Черный Рынок не интересовал. Однако в связи с развитием проекта Ясону пришлось уделять им не меньшее внимание, чем обитателям пустыни. По его мнению, эти люди не слишком отличались от криминальной прослойки Танагуры или жителей Девятого района – скорее, их деятельность имела несколько иные формы, связанные со спецификой существования.
Эти люди выживали: любили, умирали, дрались, торговали, договаривались, искали, предавали, защищали свое. Эти люди ничем не отличались от остальных представителей человечества, так что Ясон отдает себе отчет в собственном субъективизме.
Сигнал чрезвычайной срочности застает его как раз посредине донесения о разрыве договора между двумя «буграми» и начинающейся криминальной войне между новым ставленником группировки района Файритхи и их давними конкурентами. Приняв сообщение, Ясон ощущает одновременно удивление и некоторое удовлетворение. Сообщение само по себе содержит угрозу, и нешуточную, но в картине той войны, что медленно течет отсюда на север, оно кажется именно тем фрагментом, которого не доставало для идеального решения.

URL
2013-09-28 в 15:25 

/винни-пух/
Согласно сообщению, захваченный при попытке вывоза фальшивых денег сотрудник некоего концерна «Фокус» подтвердил факт передачи деталей частотного модулятора нестандартного типа неизвестным лицам двадцать два дня назад. Хитроумная комбинация, где часть деталей проходила через таможню вполне легально, а часть – через нелегальные каналы, позволила этим неизвестным лицам получить прибор целиком и произвести сборку. Сотрудник ДИПО, проводивший анализ реестра провозимых товаров, обнаружил совпадение по группе риска и передал материалы в полицейский департамент. К сожалению, там не придали должного внимания рекомендациям молоденького руби, и приняли соответствующие меры только после сигнала, полученного от агента в Старом Городе. Согласно его докладу, некая, только что сформированная бандитская группировка, возможно связанная с представителями ФБ, получила оружие, некий прибор, обладающий сверхразрушительными возможностями. Предупреждая возможное недоверие, агент сумел втереться в ряды недавно собранной банды и проверить слух. Прибор существовал реально и, более того, был практически готов к использованию. Когда и как использовать его, бандиты не знали, и ждали то ли условного сигнала, то ли нужного человека. Опасаясь вызвать подозрение, агент далее уточнять не стал, но сумел оставить метку. Жучок активировать не удалось.
Полиция сумела проследить перемещение прибора до границ Каталоны – климатической станции, расположенной на побережье с южной стороны Танагуры. Затем либо метка была уничтожена, либо дальнейшее перемещение происходило под поверхностью земли. ДП обратился к СБ, те, сложив два и два – к армейцам. Сканирование со спутника района предыдущей локации прибора ничего не дало. Но четыре часа назад поступила информация о передаче прибора через канал контрабанды. Адресатами числилась крупная кочевая банда, покинувшая место обитания две недели назад и двигающаяся в северо-западном направлении.
Каким образом бандиты смогли передать прибор с побережья практически в центр пустыни, автор сообщения не знал: согласно данным базы 14С, никаких нелегальных летательных аппаратов за указанный промежуток времени зафиксировано не было. Майор Нико Равел, в секторе ответственности которого оставалась двигающаяся группировка кочевников, предложил немедленную бомбардировку с применением высокотемпературной плазмы. Согласно мнениям экспертов, это позволило бы без последствий уничтожить или подавить действие модулятора, если тот уже активирован.
Ясон на секунду прикрывает глаза: майор Нико Равел, судя по донесению, амбициозен, но не склонен недооценивать факты, и предложенное решение оптимально как по эффективности воздействия, так и по скорости выполнения. Ясон подтверждает решение военного, предварительно внеся корректировку – зачистку района проще провести, если соотнести данные спутника с наземным сигналом.
Через три часа Ясона, уже занятого рассмотрением документации конвенции по бионике, долженствующей начаться послезавтра, и которой, собственно, должен заниматься куратор, Рауль Эм то бишь, потребовавший самоотвод по причинам в высшей степени обтекаемым, догнало еще одно сообщение, заставившее внести очередную поправку. В районе, где, как предпологалось, двигается группа с бомбой, разразилась буря. В связи с этим район временно недоступен для действий авиации, а также для спутникового наблюдения. Использование тяжелой наземной техники майор Равел полагает нецелесообразным: по расчетам метереологов, ураган перемещается в северо-западном направлении с достаточной скоростью, чтобы освободить район бомбардировки через двадцать часов. Для обнаружения группы и уточнения целей понадобится от тридцати до пятидесяти минут. За это время использовать прибор группа, скорее всего, не сможет. Но даже в случае активации бомбы вред, нанесенный ею, будет несущественным: группа располагается слишком далеко от климатических станций или иных хозяйственных объектов.
Ясон подтверждает коррекцию.


Они обогнали Саймон где-то через три часа. Рагон, повернув сильнее к западу, чтобы не выйти из района действия климатической станции, ведет спутников почти параллельно тракту. Ветер, все усиливающийся, сбивает байки с курса, малейшие неровности склонов раскачивают машины, камни, с силой врезающиеся в корпус и в седоков, вынуждают спускаться ниже, пытаться проехать между склонами. Пыль, несущаяся в воздухе, забивается в одежду, под очки, в фильтры респираторов и байков, но это все еще ветер, просто сильный ветер, а не сам Саймон. И через три часа становится окончательно ясно: буря осталась в стороне.
Рагон приостанавливается на пару секунд, собираясь выехать на верх такыра и осмотреться, но тут Мирт сдергивает респиратор и кричит что-то, тыча рукой в горизонт. Рагон подъезжает ближе к его байку и чувствует, как сердце прыгает вверх, а потом падает вниз.
На западе ясно виден черный столб дыма. И у его появления может быть только одна причина.
Когда через полчаса езды Рагон видит своих ребят, не всех, около сорока, на байках, с запасными машинами, вооруженных до зубов чанкерами, холодным оружием, «лягушками» и гвоздеметами, с тщательно упакованными канистрами гелеобразного напалма и взрывчатки, своих людей, целых и невредимых, готовых к драке и приветствующих своего предводителя оглушительным ревом, когда он видит их всех, то сердце снова делает этот кувырок в груди. Сначала вверх, а потом вниз, и Рагон не замечает, как улыбается, а потом срывает респиратор и хохочет во все горло.
Еще полчаса Рагон выслушивает доклады и комментарии. Как и было приказано, кочевники ждали сигнала: или с помощью дыма, или гонца. Медлительный рейд вдоль дальнего тракта не всем нравился и сопровождался некоторым количеством происшествий. Стычек с населением лежек кочевникам удавалось избежать, но вот с абрами и свадьбами дело обстояло не так хорошо. Две абры, логично посчитав, что бороться с подавляющим числом противника бессмысленно, позволили себя ограбить – как уверял Рагона его второй «сынок» Дрейд, взяли скромно, меньше трети, чем немало удивили пустынников. Три, увидев столь огромное количество кочевников, решили отдать свою жизнь подороже. С двумя удалось с грехом пополам договориться и разойтись, но с третьей аброй получилось совсем нехорошо: сопровождающие путников охотники окопались в выемке на стене скалы и метко отстреливали приблизившихся кочевников из чанкеров. Кто первым открыл огонь, выяснить было уже невозможно, и в любом случае изменить уже ничего было нельзя: когда подстрелили зазевавшегося Турка, вопрос о переговорах уже не стоял – парни не успокоились, пока не добили всех трех крыс. Заодно прирезали и их спутников.
- Сам понимаешь, Рагон. Куда их было девать?
Рагон медленно кивает. Черному это дело не понравится, это факт, да и самому Рагону это не нравится. Договор есть договор, но всего не предусмотришь, и гробить своих парней ради каких-то пустынников, пусть даже это и охотники, потому что кретины не захотели даже выслушать, тоже никуда не годится. И соглашаясь с Черным, Рагон знал – такое дерьмо возможно и даже наверняка случится. И думает, что и Черный это знает.
Одно плохо: если среди сгинувших крыс был знакомец Черного, то совсем нехорошо получится.
Со свадьбами вышло совсем просто: одна откупилась, а вторая разбежалась. Кочевники встретили их в двух фарлонгах от озы, и люди предпочли спастись бегством.
- Невеста вон, - Дрейд указывает на байк с молодым, гибким, как хлыст, пацаном. Байк притерт к машине Вонга, Вонг периодически оглядывается на седока, скаля рот в своей жуткой односторонней улыбке – когда-то его ранили в лицо, чуть не располовинив голову. Рагон хмыкает в бороду.
- Че? До лежки дотерпеть не могли?
- Не-а. Сам остался. Тот его жених, или уже муж, я не понял, бросил его и побег спасаться. А пацан остался. Мол, раз веры нельзя ни к кому иметь, то ему, мол, все равно, с кем. Вонг и выперся с какой-то дури. Мол, че? И со мной сам ляжешь? Ну, вот и… легли, в общем.
Рагон опять хмыкает. Дальнейшее он примерно представляет: Вонг не из тех, кто легко делится, и значит, пацан угадал верно – больше ему ни с кем спать не придется. Разве что Вонг сам согласится.
Дрейд делает неопределенный жест рукой, не так поняв задумчивое молчание вожака.
- Ты это… тебе-то Вонг отдаст. Пацан такой… ничего.
Рагон смотрит на «идиллию» на байках и только качает головой: не до того, не то время. И на его собственном байке тоже сидит «невеста» и непонятно, что теперь с этими молодоженами делать.
Когда долгожданный сигнал был передан – кочевники разделились. Тридцать человек двинулись к тракту, чтобы добираться по дороге, сорок с запасными машинами погнали через пески, чтобы быстрее добраться. Еще двадцать продолжают двигаться по прежнему курсу, составляя своеобразный обоз. У оставшихся машин считай что нет, только под груз, но зато больше всего кислорода, провианта и инструмента. Черный рассчитывал, что такой вот запасной ресурс пригодится именно в случае неожиданных маневров или необходимости возвращаться. Рагону идея показалось не слишком умной, но сейчас менять что-то было уже поздно.
- А это кто? – кивает Дрейд на спутников Рагона.

URL
2013-09-28 в 15:26 

/винни-пух/
Жених и невеста, вернее, муж и жена уже не сидят, а стоят. Рядом. Держась за руки. И Рагон явственно видит уже знакомое движение рукой под плащом. Вот еще досада.
- Эй, - обращается к ним Рагон, - мы направляемся обратно. Если по пути – поедете с нами, но не до конца. А если в другую сторону, до подбросим до озы Двух Лун.
Муж и жена, имен которых Рагон так и не узнал, переглядываются, не слишком веря словам вожака кочевников, но потом синхронно кивают головами.
- До Двух Лун.
Еще через десять минут Рагон окидывает взглядом свой караван: сорок один человек, пятьдесят восемь машин, чертова уйма напалма – и взмахивает рукой. Ветер не собирается утихать, пыль крутится смерчами, мешая смотреть, мешая ехать. Там, куда они направляются, ветер станет еще сильнее, а дорога хуже. Но ждать, пока закончится Саймон, они не могут.
Черный ждет их. Черный и война.


Келли решил, что направляться прямо так к Котелку будет не слишком осмотрительно с его стороны. Во-первых, как ни крути, но Винт вместе с его тогдашним борделем и связями размещался именно на территории Площади – одна она такая в Старом Городе – и в конечном итоге находился под покровительством Котелка. Полагать, что последний предал Черного никаких причин и поводов нет, но Келли ощущает, как заболевает паранойей, и полагает, что лучше перестраховаться.
Во-вторых, его убийца явился из Старого Города, толком ничего не сказал, и связан он со Сталлером или не связан, выяснить не удалось. А значит, засветись он сейчас перед Котелком и получи официальную защиту «бугра», он совершенно точно теряет возможность выяснить этот вопрос. А ответ на него может оказаться неожиданным.
Честно говоря, Келли не представляет, что еще такого неожиданного он может узнать, но жизнь на Амой приучила его к неизменному выполнению законов Мерфи, причем в форме самой категоричной и невероятной. Так что если, допустим, он обнаружит, что монгрел-убивец – зомбированный полутруп из лабораторий Гардиан, преследующий его за невыплату налогов цересской общине инопланетян, то это его не слишком изумит. Удивит, но не в превосходной степени. Правда, Келли полагает, что причина заказа более приземленная, а здравый смысл указывает на то, что связь с Черным, особенно в свете его активного участия в деле поиска и передачи старинного миномета, куда более явная и значимая причина, чем его собственная особа.
Слишком уж давно он исчез с мониторов своей планеты, чтобы угроза пришла с орбиты. А его жизнь на Амой связана с Черным так давно, что ее начальный период в качестве средства утешения страждущих послужил, скорее, точкой для контакта, чем ключом к причине убийства. Это означает, что тот, кто заказал его смерть, заплатил немало денег или обладает серьезными связями в Цересе и Старом Городе, чтобы обнаружить эту точку.
В этот момент Келли всерьез задумывается: а не должен ли он кому-то кучу денег? Мало ли… забыл, перепил, память стерли.
Старыми и проверенными контактами Келли решает не рисковать, так что заваливается в обычную многоэтажную ночлежку, стараясь не привлекать внимания и отмолчавшись от нескольких попыток завязать беседу. Вырубается под неторопливую беседу об особенностях анатомии женщины перед мужчиной.
Во сне Келли видит женщину: высокую, с крупными тяжеловатыми чертами лица, смугловатой кожей. У нее длинные жесткие черные волосы и большие глаза с таким очертанием век, который придает им печальное выражение. Женщина не кажется ему красивой, но почему-то он не может оторвать от нее глаз.
Она смотрит на него несколько минут или часов, он не знает, но когда он пытается что-то спросить, она только качает головой, еле заметно, и Келли вспоминает, что Черный тогда ему сказал. Что Песчаная Дева не разговаривает.
Утром Келли шляется. Пользуясь относительной пустотой улиц по утрам, он заглядывает в пустые бары, встречаясь с редкими утренними пташками, таскается по шопам, то заигрывая с продавцами, то нарочно раздражая, приценивается к байкам и деталям от них на блошином рынке рядом с городской свалкой, спорит с мастером-наладчиком, пока хмурый после перепоя монгрел не посылает его в дальние дали так забористо, что Келли невольно присвистывает от восхищения, и наконец забредает в крошечный, захламленный гейм-клуб.
«радар на связи чего есть»
«оба-на я уж думал ты сдох»
«слухи о моей смерти сильно преувеличены»
«супер а то что только не валили»
«чего интересного»
«да дерьмо всякое типа зарезали или что под обстрел попал в пустыне заваруха была все знают»
«пустыня большая а я маленький и кто гнал гликк решил сдоить с мертвеца кредитов думает можно не платить»
«не гликк как раз в расстройстве был тип один с южного клуба гнал да он сам толком не знал но слух такой шел»
«хрень одна джокеры еще играют»
«хватил игра еще в прошлом месяце ушла сейчас на гейме Комбат хочешь»
«если автора не ушел посмотрю а кто ведет»
«сталкер если ты с юга играешь или можешь к Трекеру сунуться»
« а что стрелок не пошел в Комбат»
«не-а отвалился сказал что не ебет вроде новое нашел»
«новое и что»
«а Мама его знает»
Проторчав в чатах еще около часа, Келли отключается и покидает гейм-клуб, не забыв затереть за собой адрес. На улице он с полным удовлетворением рассматривает небо с редкими точками звезд, почти невидимых за городским освещением, и, подумав, направляется к границе с мидасскими улицами развлечений. Как обычно, граница в таких местах несколько размыта и дешевые бордели никогда не отказывают в обслуживании людям без всяких признаков ЛИНка.
Выбранный пацан наблюдает за разоблачением клиента со все большим удивлением на лице: шрамы – это еще ладно, и пету понятно, что чувак не просто монгрел, но рана на боку, все еще затянутая биопластырями, и след только-только зажившего ранения вызывают у шлюхи искренне недоумение.
- И ты с таким боком собираешься трахаться? А не развалишься?
- А мы трахаться не будем, - успокаивает пацана Келли, - просто отсосешь и можешь дрыхнуть на здоровье.
- Тю. А на фига тогда ты за всю ночь заплатил? Тоже поспать?
- Совершенно верно, - ослепительно улыбается Келли, и пацан неожиданно теряет желание расспрашивать дальше. Ну вот и умница.
Келли размышляет: если бы его убили на Серых Камнях, кому от этого была бы польза? И кому неприятности? Неприятности были бы у Автоклава – как-никак, «бугор» дал слово Черному, более того, прочность этого слова была закреплена дополнительной сделкой. Неприятно было бы Черному – потеря ближайшего соратника оказалась бы большим ударом для него. Хотя и не заставила бы отказаться от своей цели. Мелкие неприятности могли бы быть у некоторых других лиц – торговцев или контрабандистов, связанных прочными торговыми связями через Келли. Вот, собственно, и все.
Келли перебирает в голове все свои знакомства и с удивлением понимает, что да, это все. Немного у него поклонников.
Но кому от его смерти польза – вот это вопрос вообще загадочный. Сталлеру? Ну да, ликвидация одного из помощников Черного причинит боль последнему, но ни в экономическом, ни в административном, ни в силовом плане эта потеря не является существенной. Винт? Через четыре года? И в каком плане? Личная месть за бегство? Ерунда какая. Можно еще представить, что кое-кто из его бывших коллег или клановых родственников разыскал его на Амой и нанял убийцу, но честно говоря, такая версия, даже со скидкой на паранойю, не выдерживает критики.
Ну так кто? И зачем?
К утру Келли решает, что все его версии не содержат конструктивного звена. Нужна информация.

URL
2013-09-28 в 15:27 

/винни-пух/
Вид у Казанка такой, что сразу понятно: он только что встретил дорогого его сердцу покойника и никак не может отойти от этой встречи. С другой стороны, когда даже дорогой сердцу покойник внезапно заявляется к вам из могилы, адекватности от встречающих ожидать трудно.
- Блядь. Я думал ты давно... я же сам видел, как тебя приплюснули, - Казанок качает головой, ультрамаринового цвета треды, небрежно забранные под сетчатый берет, вываливаются, как обычно, и Алек словно проваливается.
Когда-то, лет пять назад или чуть больше, пацан с синими тредами пробирался через полицейские посты, через городскую коммуникацию, таская на спине плоскую коробку допотопного компа, чтобы, подобравшись через технические коридоры и рискуя жизнью, врезаться в оптоволокно и наощупь, наугад, скачать что придется и продать, если найдется покупатель. Деньги, вырученные за случайную информацию, уходили на софт, память, платы и подключение к всемирной сети, коя на территории Цереса, естественно, отсутствовала. Потом пацан врезался в процедуру банкинга, чудом ушел от роботов-охранников, но меньше чем через час его искали и в Цересе, и в Танагуре, и даже в Мидасе. Юный талант сдали его собственные «клиенты», и в очень скором времени, после небольшой проверки на относительную лояльность к традиционным ценностям Амой: деньги, статус, секс, пацан оказался на территории Нил Дартс. Талант нуждался в развитии и шлифовке, а отсутствие уважения к упомянутым ценностям делало монгрела бесполезным для использования в любом другом месте.
Алека в Нил Дартс не любили, юного самородка из недалекой монгрельской земли – тоже, так что особого выбора у Казанка, в то время еще носящего имя Кумико, не было. Не то чтобы Алек хотел или соглашался учить кого-то там, но ко времени своего ухода из компьютерной оранжереи и перевербовки в террористы он уже плотно сидел на «сегуне». В результате его проекты отличались характерными причудливыми приложениями, порой совершенно бессмысленными, а остальная часть существования напоминала погоню за черепахой всемирно известного древнегреческого атлета. В погоне Алек часто забывал о еде и воде, не говоря уже о гигиенических процедурах, так что любое совместное времяпровождение с ним превращалось в испытание для нервов, зрения и обоняния. Кумико безропотно нес дополнительную нагрузку медсестры-сиделки и жадно впитывал все подряд: от откровенного наркотического бреда до предложений текстового формата.
Честно говоря, когда пацан взломал банк данных конторы недвижимости, Алек был удивлен: оказывается, тот действительно чему-то от него научился. Еще сильнее он был удивлен, когда уже будучи террористом, столкнулся с монгрелом в одном из федеральских клубов, традиционно выступающих прикрытиями как для террористов, так и для исповедников разных течений. Уже Казанок, а не Кумико, серьезно выручил Алека, взломав вместо него сервер Коммуникационной Комиссии района. Насколько серьезной был услуга, Алек сумел оценить намного позже: «сегун», который он тогда употребил, был сильно разбавлен противоречивыми добавками. Кто его так подставил, Алеку выяснить не удалось, да и последующие за этим события не дали времени на выяснения. Но добровольную помощь ученика Алек запомнил и даже пытался отблагодарить.
Неудачно. Потому что трудно назвать благодарностью то, зачем он явился в Танагуру.
- У кошки девять жизней, трать – не хочу, - отвечает Алек древней шуткой. Казанок, давно уже не пацан, но так и оставшийся тощим и несуразным, стеснительно улыбается. Передний зуб у него обломан, за клыками тоже угадывается пустое пространство, но никаких подозрительных цветных пятен ни на деснах, ни на лице, помимо характерной бледности вокруг глаз и на висках, у Казанка не наблюдается. Похоже, пацан не ширяется.
- Просто не верится... ты... - Казанок машет рукой, отворачивается, встает и начинает бестолково суетиться в крошечной нише-кухне: заваривает чай, ставит на разогрев какую-то упаковку и тут же забывает об этом, чтобы в холодильном ящике найти пиво.
Казанок растерян, рад и смущен. И та жизнь за мигающей завесой «сегуна», между сетевыми галлюцинациями, такими острыми и пронзительными, словно именно они были настоящей жизнью, и галлюцинациями наяву, меняющими места и время, кажется ненастоящей. Как сон, как будто и не было ее. И Алек выныривает.
- Я за помощью пришел, - просто говорит Алек. Сказанные слова нежданно оказываются единственно правильными, настоящими, он слышит за ними шорох песка, гул ветра, пение натянутых проводов приемников. Он видит за ними пустыню и людей, идущих по дороге, и его желание, его нужда помочь им превращаются в силу.
Ему все равно, кого и как просить. Без разницы. Он просто сделает все, что можно, и все, что нельзя.
- Я не могу обратиться к своим знакомым, - уточняет Алек, имея в виду бывших коллег из Нил Дартс, - а те, кто у меня сейчас знакомый, в этом деле не помощники.
Казанок замирает у столика, передергивает плечами и спрашивает, неуловимо остановившись перед последним словом.
- И что... нужно?
И Алек отвечает так же просто, как перед этим просил о помощи.
- Мне нужен катер и доступ к серверу Департамента гражданских Служб.


Сначала Черный ничего не слышит. Вернее, не ощущает: горячая баланда по-прежнему приятно согревает желудок – и на сегодняшний день это, говоря по чести, единственное положительное ощущение. Все остальное: ломота в костях, острый зуд в местах многочисленных переломов и заживших ранений, внутренняя, пока невидимая дрожь и периодически возникающая перед глазами белая пелена – относится к типичным признакам приближающегося приступа. Черный не помнит, как скоро стимулятор начал действовать в тот прошлый единственный раз, и настороженно прислушивается. Нехорошо будет, если препарат не подействует и его сейчас скрутит.
Караванщики расположились вдоль стенок: кто на плащах, кто успел расстелить пенопору, респираторы сняты или полуопущены, кто-то еще меняет фильтры. Несколько человек уже спят, воспользовавшись передышкой. Снаружи доносится раздирающий рев и грохот, от ударов ветра с внешней стороны в пещеру влетает пыль, сыплются мелкие камешки. Закончив готовку, нагревательные элементы и фонари выключили, оставив пару на скальных выступах повыше. Получается почти уютно.
Если бы не вспышки белого перед глазами. Черный закрывает глаза и пытается думать между этими вспышками.
Рагон доберется до своих – это без сомнений. Рано или поздно, но доберется. Саймон двигается на северо-северо-запад, значит Рагон должен убраться из района его действия и встретиться со своими где-то дальше к востоку. Сколько времени займет передача сигнала, все ли будут передавать сигнал и как долго будут искать друг друга Рагон и его люди – не та задача, которую он в состоянии решить. Слишком много зависит от окружающего: ветер, байки, плотность воздуха, люди – смелость, отчаяние, предательство, надежда. Слишком много. Ждать Рагона нельзя.
На трех лежках, которые, судя по данным Алека, лежками назвать уже нельзя, сидит не менее двухсот вооруженных людей, ждущих только приказа двинуться в дорогу. У этих людей есть командиры, которые поведут их в бой, и есть командиры, которые находятся вне пустыни и управляют всей этой дьявольской бандой. Еще у них есть связь. Наверное сейчас, благодаря Саймону, связь не действует или действует не везде. Но если бы он, Черный, был командиром другой стороны, что бы он сделал, узнав, что второй отряд его людей разбит, и караван опять движется к цели?
А ведь этот командир, Сталлер, или тот, кто приказывает ему, этот командир наверняка знает и о том столкновении на Камнях, где они уничтожили банду Жерека. Судя по словам его бандитов, Жерек как раз не дождался приказа и стал действовать самостоятельно, но информация о столкновении наверняка была передана.
Потому что действует не только спутниковая связь – действует связь между людьми. И среди десятков абр, крыс, торговцев и жителей поселения есть люди Сталлера, так же, как есть люди его, Черного, вернее Голоса Побережья, и эти люди доносят информацию до своих хозяев так же, как его люди тем ли иным путем передают информацию ему. И то, что его люди – лишь кучка охотников, связанных с ним личными долгами или дружбой, то, что его люди – старые клиенты, «бугры» и просто пустынники, так или иначе столкнувшиеся с ним в пустыне, то, что его люди – кочевники, самая большая после зачистки и до нее, наверное, банда, изгои, которых не терпят даже в таком месте, как пустыня, то, что его люди сейчас – горстка монгрелов, из которых не все даже преодолевали пустыню, а уже дрались, дрались дважды, не на жизнь, а на смерть – все эти люди, разрозненные, не связанные ничем, что можно ощупать руками, просто люди, без всяких взаимных сделок, объединений, договоренностей, без всякой организации и без малейшей возможности управлять ими – все это странным образом защищает его самого, и эту кучку монгрелов, и все их дело от предательства.

URL
2013-09-28 в 15:28 

/винни-пух/
Можно подкупить кого-то из шестерок «бугров» Старого Города, и он донесет о договоренностях с «буграми» где-то там, на Перевалке или Белой Базе, или еще в каком-то месте, о котором доносчик ни сном, ни духом. Можно купить кого-то из «сынков» местных и тоже что-нибудь узнать: например, о том, что в прошлом году Тихий привез на станцию генератор, и с тех пор после бурь в поселении периодически есть свет, стационарно и у всех. Можно послать кого-то мозговитого по торжищам с северной стороны пустыни или ближе к Соленому Побережью и узнать много чего интересного о колебании цен и ассортимента. Можно посмотреть за всеми их перемещениями со спутников, раз уж допускается мысль об очень высоком происхождении кураторов – Черный сильно сомневается, что те сами снисходят до планирования полевых операций, полет у них не тот. Все это можно сделать и при этом не узнать ничего нового или существенного. Потому что ничего из того, что происходит, кроме, пожалуй, деятельности Алека, не составляет никакой тайны. И все это ничего не даст.
Секрет всего этого не в том, что делает каждый из этих людей, а в том, что все они связаны. Тем самым, чего нет у наемных банд и жаждущих выгоды дилеров, тем самым, для чего не нужны ни деньги, ни статус, ни власть. Все эти люди сражаются за свою свободу, все эти люди сражаются за свою жизнь, а для жизни не нужны ни статус, ни деньги, ни власть.
Но будь он командиром той стороны, он тоже пытался бы уничтожить самую заметную, самую очевидную фигуру в игре. Потому что внешнему наблюдателю кажется, что именно на нем, на Черном, завязана игра с этой стороны, что именно он является настоящим движущим рычагом, именно он поддерживает все эти неясные, многослойные связи, в которых черт ногу сломит, а значит – убери его из игры, и сопротивление будет подавлено. Убери его – и договоренности между «буграми» Старого Города и пустыни будут разорваны, многочисленные кланы снова рассорятся между собой, кочевники, не сдерживаемые договором между вожаками, немедленно начнут снова грабить и убивать, охотники снова займутся собственными мелкими делами, и не все ли им равно, с кем торговать?
Так это выглядит со стороны. И тогда стремление Сталлера убрать именно его, его караван, уже не в качестве демонстрации силы, а целенаправленно, для того, чтобы развалить эту кажущуюся структуру, становится совершенно понятым. И совершенно правильным. А значит, узнав о втором поражении своих людей, он прикажет всем своим бандам двигаться навстречу Черному и уничтожить караван. А значит, им предстоит сражение не менее чем с сотней людей, вооруженных как минимум винтовками, гранатами и пулеметами. А значит, им нельзя оставаться на месте, нельзя ждать, пока закончит бушевать Саймон. Людей Сталлера буря тоже наверняка задерживает. Возможно, у них есть шанс добраться до Белки раньше. А если Белка успел узнать о передвигающемся большом вооруженном отряде – то и встретиться в пути. И подготовиться к бою.
У него нет мобильной связи, но у него есть люди.
Черный встает. Ни зуда, ни боли он уже не ощущает. Голову распирает многоголосый звон, но внешних звуков он не заглушает, наоборот: Черный ясно слышит скрип песка за своей спиной, сопение Тихого, который дрыхнет ярдах в семи от него, потрескивание нагревательного элемента в фонаре. Звон словно прозрачный, он медленно стекает из головы вниз, омывает все тело – приход, иронично отмечает про себя Черный, одновременно ощущая звон как нечто торжественное и сильное. Он легко наклоняется за упавшим респиратором, прилаживает на шею. Сейчас он не чувствует спертости и пропыленности воздуха, а ему надо говорить, а потом идти. Но когда они двинутся в путь, респиратор надо будет одеть – напоминает он сам себе, словно разделившись на двоих Черных: того, кто стоит, одетый звоном, тысячью голосов и слышит, и видит, и того, кто наблюдает за его действиями и будет подсказывать, что и когда надо делать, чтобы не угробить свое тело и не поддаться неожиданным галлюцинациям.
Первый чувствует сквозь порывы ветра центр бури, Око, область полной, полнейшей тишины, какой в пустыне никогда не бывает, Око двигается от него туда, к тракту и дальше, Око не изменит направления, и Саймон уйдет на север. Смерчи уже разрушились, новые появятся тоже дальше, ближе к тракту, и они не повстречают их на своем пути. Им нужно двигаться, отклоняясь на запад, потому что сигналы Рагона кто-то передал и на запад, и Белка, возможно, их заметил. Второй отмечает, что надо будет немедленно дать сигнал, как только буря немного утихнет, и снова напоминает о респираторе: первого не оставляет ощущение, что песок ему не помеха.
Тихий вздрагивает всем телом, когда Черный толкает его в плечо, с трудом разлепляет веки и тут же пытается вскочить: Черный сидит перед ним на корточках, глаза его сияют, он криво усмехается, и от этой усмешки Тихому становится страшно, дико и упоительно.
- Нам надо идти.
- Сейчас? Куда?
- Да. Они двигаются нам навстречу. Нам нужно найти место для обороны и успеть найти Белку.
- Почему? Откуда ты…
- Я догадался.


Три часа Алек потратил на просмотр новостей открытых и закрытых сетей.
Можно сколько угодно разделять районы действия сетей и операторов, но еще никому не удавалось объяснить электромагнитному излучению, что именно эту площадь оно не обслуживает, так что пользователи успешно ловили городские сети, а продвинутые пользователи, в зависимости от собственной ловкости, более или менее успешно взламывали их коды. Алек – пользователь очень продвинутый, так что скромного на вид ноута Казанка ему вполне хватает, чтобы прослушать климатическую карту и победные рапорты о достижении чего-то и победы кого-то. Победы Алека не интересуют, а вот сообщение о разразившейся буре, которая не помешает работе климатических станций великого города Танагуры, так что бесценные его граждане могут не беспокоиться, но туристам следует воздержаться от рейдов по северным удаленным районам пустыни, вызывает двойственное впечатление. Судя по указанным координатам, ураган бушует как раз там, где по прикидкам должен сейчас быть караван Черного. Ну или примерно там, то ли захватив их в пути, то ли мешая идти дальше. Но с другой стороны, Алек понимает, что это отсрочка: чем и как не были бы вооружены люди Сталлера, двигаться в бурю они тоже не смогут. А значит, тоже задержатся, и вторая эпохальная битва Черного временно откладывается.
У него появилась фора почти в сутки.
Фора уменьшается на два часа, пока он дожидается появления Казанка. Тот удивленно наблюдает за мечущимся по комнате бывшим учителем, причем бегающим молча, собирается что-то спросить, но Алек останавливается перед ним и радостно сообщает:
- У нас есть еще сутки.
Казанок, который был не в курсе того, что у них суток не было, только кивает. Алек машет рукой, не дождавшись равноценного облегчения на лице Казанка, и нетерпеливо спрашивает:
- Нашел? Достал?
- Катер? Нет. У меня таких связей нет. Кинул на чат, кое-кто у меня есть такой знакомый, может, что и найду. А сервак, который обслуживает департамент в Пульгаре, это почти центр Танагуры, хрен туда доберешься.
Алек с досадой морщится.
- Да знаю. Но какие-то каналы у него все равно есть.
Есть, понятное дело: серверы, обслуживающие госструктуры, в первую очередь связаны в правительственную сеть, и сами по себе являются одной из периферий Юпитер. Но у машин такого уровня есть и собственная периферия, обслуживающая те же запросы по секторам, и в физическом смысле, а Алека интересует именно физическое расположение, она может быть удалена весьма изрядно.
Если бы он мог получить физический доступ к серверу Департамента, он мог бы не только сигнатуру установить и разрешение – он вообще много чего мог бы, пока Юпитер не заметила бы его лично и лично же не прищучила. Алек такой вариант и не рассматривает. Но вот если он сможет добраться до машины сектора, то этого вполне хватит для его целей.
- Есть, конечно, - Казанок искоса смотрит на вновь забегавшего по помещению каринезца и продолжает докладывать, - непосредственно в зданиях филиалов. Я считаю, что самый перспективный Мидасский. Там такая куча туристов с закидонами, что на установление нового опознавателя никто и внимания не обратит. Если будет разрешение.
Алек кивает на ходу, взмахивает руками, о чем-то споря сам с собой, мысленно, наверное. А может, и не с собой. Казанок никогда не видел, чтобы Алек применял эту самую знаменитую каринезскую телепатию, и потому насчет слухов о возможностях каринезцев и самого Алека придерживается нейтральной точки зрения: не видел – не знаю.
- Тогда туда и двинем. ЛИНк принес?
- Да. Но охрану он не обманет.
- А мне охрана и не нужна, мне их машина нужна.
- Все равно не понимаю, - пожимает плечами Казанок.
- А нам ЛИНк нужен, только чтобы до здания дойти. А потом не ЛИНк нужен, а чип-опознаватель, который я у твоего робота-уборщика выкрутил. Когда у них там уборочная сессия начинается?

URL
2013-09-28 в 15:28 

/винни-пух/
- Не узнавал.
- Ладно, сейчас узнаем.
И вот тогда Казанок видит то, что называют каринезской телепатией: как Алек садится возле его ноута, влазит на сайт Мидасского филиала, а потом, вместо ввода кодов и паролей, просто протягивает руку к экрану, что-то шепчет, что-то двигает еле заметным шевелением ладони, и на экран вползает длинная цепочка цифр и ссылок, и Казанок понимает, что это уже техническая закрытая информация: расположение камер, протоколы охраны, время смены и коды доступов.
И Казанок думает, что это ни хрена не телепатия. И если бы видела это Мама Юпа – удавилась бы от зависти.


Винта найти нетрудно. Если знать, где искать, разумеется. Келли полдня раздумывает, в каком качестве ему там лучше всего появиться, но ничего особо толкового не придумывает. Конечно, было бы лучше, если бы за его спиной находились какие-нибудь непосредственные люди, а не далекий авторитет Черного, но искать этих непосредственных людей особо негде, так что приходится использовать авторитет куда более близкого Курта, который тут, в непосредственной близости, заправляет всеми делами района.
Еще лучше, когда есть оружие: добропорядочные переговорщики, обстряпывающие свои дела за счет межклановых разногласий, очень не любят силовые разборки в непосредственной близости от себя.
А знать Винт что-то должен: убийцу, нанимателей, заказ такой, связника – хоть что-то, но должен. Не такой уж он великий босс, но и зазря свое имя трепать не пожелает. Так что Келли с утра топает к «сынку» Курта, Мацуто, с которым имел недавний выгодный гешефт, и который вывел его и Черного на оружейника в прошлом году, и предлагает небольшое дельце, экономически не выгодное, но имеющее дальние перспективы. Мацуто, обдумав со всех сторон предложение, и распив во время обдумывания пару бутылок забористой самогонки и пару раз намекнув собеседнику, что тот – чересчур проворный и ушлый, чтобы он понял, где рагон зарыт, в конце концов согласился. Замечание о проворном и ушлом Келли воспринял в качестве комплимента.
Еще через три часа понадобились, чтобы допить третью бутылку, вызвать шестерок и со знанием дела, долго и обстоятельно – в силу частичного невладения языком – объяснить, кто и для чего их нанимает, в какой связи его босс с боссом Келли и почему посланника того босса, который в связи с нашим, должно всемерно уважать и слушаться. Где-то через десять минут беседы Келли выпал из разговора, и приказ Мацуто выдвигаться и слушаться посланника чуть не пропустил. Шестерки покивали, кидая косые взгляды на пустынную крысу, и послушно двинулись на улицу.
Разыскать Винта было не сложно – сложнее было установить, на какой именно из явок размещается босс на данный момент. Покрутившись по трем наводкам, шестерки Мацуто впали в некоторое уныние, но Келли с бодрым видом приказал им не расслабляться и отправился туда, куда следовало направиться с самого начала, но сильно не хотелось.
Босс может размещаться днем и ночью, где ему угодно, но объекты, приносящие такой стабильный доход, как бордель, посещал в обязательном порядке.
Ввалившаяся с улицы компания в количестве пяти человек внимания не привлекла: мало ли кто тут шляется. Бармен окинул их внимательным взглядом, похоже, узнал кого-то из людей Курта и вернулся к своему шейкеру. Пара ранних шлюх лениво потянулись у своего столика, исподтишка прицениваясь к посетителям – правда клиенты или так, попонтовать пришли, вышибала посмотрел на них более внимательно – на предмет орудий силового воздействия – хотя кто без них ходит-то? – но не обнаружив ничего выдающегося, расслабился. Руку, правда, опустил на ложе чанкера, примощенного к его стулу.
Келли, изобразив самую милую улыбку, помахал шлюхам около столика и двинулся к бармену. Последний, не отрываясь от своего занятия, дежурным голосом спросил:
- Что будешь пить?
Келли изогнулся над стойкой, сам себе удивляясь: ведет себя, как дешевка из плохого бандитского голо. Потом он решает, что так даже лучше, и нарочно сиплым голосом, типа старого пустынника, произносит:
- Не тот вопрос, дядя.
Бармен смотрит с едва заметным удивлением, Келли подмигивает, бармен едва уловимым движением брови выражает свое презрение к клиенту. Но ничего больше не позволяет, конечно.
Келли его не помнит. Не то чтобы «куклы» второго этажа часто спускались вниз и могли беседовать с обслугой, но все же – не помнит. А значит, и тот его помнить не может.
Бармен пожимает плечом:
- Мальчика? Детку? Есть девственник.
«Которого всем предлагают», едва не ляпает Келли, чувствуя, что еще чуть-чуть, и начнет хохотать во все горло.
- Дешевка, - шепчет Келли, делая неопределенные пассы рукой. Бармен несколько удивлен.
- Куколку, - тянет Келли, - для меня и моих друзей.
Бармен окидывает взглядом Келли, осматривает компанию: не в привычках охотников заказывать «куколок», хотя заплатить последние могли бы. Но с точки зрения бармена Келли не принадлежит к славному племени крыс, потому как ведет себя неподобающе. Наверное, этому выводу способствует и ровный цвет лица Келли – благодаря ранению он достаточно долго не носил респиратор, и следы очков на его лице не так заметны. А уж компания – обычные шестерки, точно не владеют ни нужными кредитами, ни нужной информацией.
- За «куколками» в Мидас. Там такого товара заебись. У нас все честно.
Келли смеется. Улыбается на все тридцать два или даже сорок два, ласково перехватывает шейкер из рук бармена и тянет к себе. Последний предпочитает выпустить стакан.
- А вот мне и нужна честная «куколка», а не андроид на батарейках. Давай, дядя, не жмись. А то я пожалуюсь Винту, что ты плохо меня встретил.
Презрение с лица бармена стекает, как вода: он подбирается, кидает быстрый взгляд на вышибалу. Тот небрежно подтягивает ноги, собираясь как бы поменять позу, незаметным профессиональным жестом приводит чанкер в боевой режим, и – Келли это знает – включает где-то там кнопку тревоги. Сейчас сюда ввалится еще парочка охранников, Винт свое хозяйство всегда берег.
Келли поднимает давно приготовленный гвоздемет на уровень лба бармена. Шестерка Мацуко – парень с рыжей вздыбленной челкой уверенно держит такой же гвоздемет, целясь в охранника. Двое становятся возле выходной двери, деловито закрывая ее на засов, еще двое встречают вбежавших охранников подсечкой и приличными хуками справа и слева. Кастеты сильно упрощают дело.
- Не надо дергаться, - спокойным звучным голосом произносит Келли, - и все останутся живы.
- Мы вне разборок. Курт вас сам к ногтю прижмет, - тихо, но довольно уверенно говорит бармен, что выдает в нем носителя информации, приличествующей куда более статусному лицу, чем обычная обслуга.
- Не-а, - беспечно качает головой Келли, - еще и спасибо скажет, если я найду здесь то, что ищу.
И приказывает, не оглядываясь на своих подручных:
- Оружие медленно на пол. Лечь на живот, руки за голову, раздвинуть ноги.
- Мы тебе не шлюхи, - шипит кто-то из охранников. Келли фыркает. Удивительно, но он ощущает полное душевное равновесие: время, которое он провел здесь, люди отсюда не имеют над ним никакой власти.
- Это легко исправить, - замечает он и отступает на шаг от стойки, - выходи из-за стойки, держи руки так, чтобы я видел.
Бармен медленно покидает рабочее место, почти с достоинством, останавливается по кивку гвоздемета.

URL
2013-09-28 в 15:28 

/винни-пух/
- Не узнавал.
- Ладно, сейчас узнаем.
И вот тогда Казанок видит то, что называют каринезской телепатией: как Алек садится возле его ноута, влазит на сайт Мидасского филиала, а потом, вместо ввода кодов и паролей, просто протягивает руку к экрану, что-то шепчет, что-то двигает еле заметным шевелением ладони, и на экран вползает длинная цепочка цифр и ссылок, и Казанок понимает, что это уже техническая закрытая информация: расположение камер, протоколы охраны, время смены и коды доступов.
И Казанок думает, что это ни хрена не телепатия. И если бы видела это Мама Юпа – удавилась бы от зависти.


Винта найти нетрудно. Если знать, где искать, разумеется. Келли полдня раздумывает, в каком качестве ему там лучше всего появиться, но ничего особо толкового не придумывает. Конечно, было бы лучше, если бы за его спиной находились какие-нибудь непосредственные люди, а не далекий авторитет Черного, но искать этих непосредственных людей особо негде, так что приходится использовать авторитет куда более близкого Курта, который тут, в непосредственной близости, заправляет всеми делами района.
Еще лучше, когда есть оружие: добропорядочные переговорщики, обстряпывающие свои дела за счет межклановых разногласий, очень не любят силовые разборки в непосредственной близости от себя.
А знать Винт что-то должен: убийцу, нанимателей, заказ такой, связника – хоть что-то, но должен. Не такой уж он великий босс, но и зазря свое имя трепать не пожелает. Так что Келли с утра топает к «сынку» Курта, Мацуто, с которым имел недавний выгодный гешефт, и который вывел его и Черного на оружейника в прошлом году, и предлагает небольшое дельце, экономически не выгодное, но имеющее дальние перспективы. Мацуто, обдумав со всех сторон предложение, и распив во время обдумывания пару бутылок забористой самогонки и пару раз намекнув собеседнику, что тот – чересчур проворный и ушлый, чтобы он понял, где рагон зарыт, в конце концов согласился. Замечание о проворном и ушлом Келли воспринял в качестве комплимента.
Еще через три часа понадобились, чтобы допить третью бутылку, вызвать шестерок и со знанием дела, долго и обстоятельно – в силу частичного невладения языком – объяснить, кто и для чего их нанимает, в какой связи его босс с боссом Келли и почему посланника того босса, который в связи с нашим, должно всемерно уважать и слушаться. Где-то через десять минут беседы Келли выпал из разговора, и приказ Мацуто выдвигаться и слушаться посланника чуть не пропустил. Шестерки покивали, кидая косые взгляды на пустынную крысу, и послушно двинулись на улицу.
Разыскать Винта было не сложно – сложнее было установить, на какой именно из явок размещается босс на данный момент. Покрутившись по трем наводкам, шестерки Мацуто впали в некоторое уныние, но Келли с бодрым видом приказал им не расслабляться и отправился туда, куда следовало направиться с самого начала, но сильно не хотелось.
Босс может размещаться днем и ночью, где ему угодно, но объекты, приносящие такой стабильный доход, как бордель, посещал в обязательном порядке.
Ввалившаяся с улицы компания в количестве пяти человек внимания не привлекла: мало ли кто тут шляется. Бармен окинул их внимательным взглядом, похоже, узнал кого-то из людей Курта и вернулся к своему шейкеру. Пара ранних шлюх лениво потянулись у своего столика, исподтишка прицениваясь к посетителям – правда клиенты или так, попонтовать пришли, вышибала посмотрел на них более внимательно – на предмет орудий силового воздействия – хотя кто без них ходит-то? – но не обнаружив ничего выдающегося, расслабился. Руку, правда, опустил на ложе чанкера, примощенного к его стулу.
Келли, изобразив самую милую улыбку, помахал шлюхам около столика и двинулся к бармену. Последний, не отрываясь от своего занятия, дежурным голосом спросил:
- Что будешь пить?
Келли изогнулся над стойкой, сам себе удивляясь: ведет себя, как дешевка из плохого бандитского голо. Потом он решает, что так даже лучше, и нарочно сиплым голосом, типа старого пустынника, произносит:
- Не тот вопрос, дядя.
Бармен смотрит с едва заметным удивлением, Келли подмигивает, бармен едва уловимым движением брови выражает свое презрение к клиенту. Но ничего больше не позволяет, конечно.
Келли его не помнит. Не то чтобы «куклы» второго этажа часто спускались вниз и могли беседовать с обслугой, но все же – не помнит. А значит, и тот его помнить не может.
Бармен пожимает плечом:
- Мальчика? Детку? Есть девственник.
«Которого всем предлагают», едва не ляпает Келли, чувствуя, что еще чуть-чуть, и начнет хохотать во все горло.
- Дешевка, - шепчет Келли, делая неопределенные пассы рукой. Бармен несколько удивлен.
- Куколку, - тянет Келли, - для меня и моих друзей.
Бармен окидывает взглядом Келли, осматривает компанию: не в привычках охотников заказывать «куколок», хотя заплатить последние могли бы. Но с точки зрения бармена Келли не принадлежит к славному племени крыс, потому как ведет себя неподобающе. Наверное, этому выводу способствует и ровный цвет лица Келли – благодаря ранению он достаточно долго не носил респиратор, и следы очков на его лице не так заметны. А уж компания – обычные шестерки, точно не владеют ни нужными кредитами, ни нужной информацией.
- За «куколками» в Мидас. Там такого товара заебись. У нас все честно.
Келли смеется. Улыбается на все тридцать два или даже сорок два, ласково перехватывает шейкер из рук бармена и тянет к себе. Последний предпочитает выпустить стакан.
- А вот мне и нужна честная «куколка», а не андроид на батарейках. Давай, дядя, не жмись. А то я пожалуюсь Винту, что ты плохо меня встретил.
Презрение с лица бармена стекает, как вода: он подбирается, кидает быстрый взгляд на вышибалу. Тот небрежно подтягивает ноги, собираясь как бы поменять позу, незаметным профессиональным жестом приводит чанкер в боевой режим, и – Келли это знает – включает где-то там кнопку тревоги. Сейчас сюда ввалится еще парочка охранников, Винт свое хозяйство всегда берег.
Келли поднимает давно приготовленный гвоздемет на уровень лба бармена. Шестерка Мацуко – парень с рыжей вздыбленной челкой уверенно держит такой же гвоздемет, целясь в охранника. Двое становятся возле выходной двери, деловито закрывая ее на засов, еще двое встречают вбежавших охранников подсечкой и приличными хуками справа и слева. Кастеты сильно упрощают дело.
- Не надо дергаться, - спокойным звучным голосом произносит Келли, - и все останутся живы.
- Мы вне разборок. Курт вас сам к ногтю прижмет, - тихо, но довольно уверенно говорит бармен, что выдает в нем носителя информации, приличествующей куда более статусному лицу, чем обычная обслуга.
- Не-а, - беспечно качает головой Келли, - еще и спасибо скажет, если я найду здесь то, что ищу.
И приказывает, не оглядываясь на своих подручных:
- Оружие медленно на пол. Лечь на живот, руки за голову, раздвинуть ноги.
- Мы тебе не шлюхи, - шипит кто-то из охранников. Келли фыркает. Удивительно, но он ощущает полное душевное равновесие: время, которое он провел здесь, люди отсюда не имеют над ним никакой власти.
- Это легко исправить, - замечает он и отступает на шаг от стойки, - выходи из-за стойки, держи руки так, чтобы я видел.
Бармен медленно покидает рабочее место, почти с достоинством, останавливается по кивку гвоздемета.

URL
2013-09-28 в 15:29 

/винни-пух/
- Ну?
- Мне нужно побеседовать с твоим боссом, по возможности в приватной обстановке.
Бармен морщится:
- Так дела не делаются. Договорись о месте, договорись о встрече, тогда и побеседуешь.
- Понимаешь, - Келли усаживается на стойку, кинув мимолетный взгляд на часы – у него есть почти четыре минуты и ему следует уложиться в этот срок, - мое дело не терпит никаких отстрочек, - и взмахом руки, остановив возражение бармена, продолжает, - я поясню. Видишь ли, недели две тому назад я встретился с одним своим знакомым, который вместо того, чтобы распить со мной бутылочку или сыграть в дартс, решил сыграть в другую, более интересную игру. В результате я получил нехилую царапину на ребрах, чувство глубокого неудовлетворения миром и имя заказчика. И теперь меня гложет один вопрос: как насчет моральной компенсации?
- По поводу?
- Как по какому поводу? Винт заказал меня с какого-то перепугу, меня пытались убить, нанесли мне моральную травму – кто-то должен за это заплатить, так ведь?
- Какого… рагона? - удивление бармена выглядит искренним, что и понятно. За полминуты Келли нагородил столько всякой ерунды, что она у кого угодно вызовет недоумение. Что, собственно, и требуется.
- Я пояснил, да? Я пришел и высказал свои претензии, да? Честно. Не стою за углом с ножом, не тащусь к «бугру» с жалобой – я пытаюсь урегулировать конфликт между нами. Так что, - Келли спрыгивает со стойки, медленно вытаскивает из-за пояса контейнер с напалмом. Лежащие на полу, как и охранники, шлюхи испуганно вскрикивают, - так что пусть твой босс объяснит мне свои намерения. Через три часа, возле старого Цирка, иначе его бордель сгорит синим пламенем.
С этими словами он выливает предварительно разбавленный коктейль имени давно почившего ублюдка на пол, отходит к выходу, где двое предусмотрительно удерживают створки двери, ждет, пока все его подручные выходят, и с кривой усмешкой бросает горящую зажигалку.
Они вылетают за угол со всей возможной скоростью: Келли порядком не добросил до разлитой жидкости, так что у господ охранников, шлюх и бармена есть время покинуть помещение: что-то ему подсказывает, что геройствовать, спасая хозяйскую собственность, они не будут. Напалм вспыхивает, когда все шестеро уже укрываются в заранее присмотренном переулке и занимают стратегически верные позиции. С позиций видно, как вылетают стекла и двери, огненные языки на миг показываются из окон, облизывая бетонную стену, и прячутся обратно. Секунд через пять внутри здания срабатывает противопожарная система и столетиями выверенный состав заливает пеной пламя.
Келли понятия не имеет, как работают другие бордели Винта, если они у того есть, но о том, что здесь, в «Голубой бабочке», система пожаротушения в отменном состоянии, знает точно.
- И что теперь? - интересуется тот самый рыжий.
- Ждем. На пожар Винт явится как миленький. Нам надо проследить, куда он дальше двинется и перехватить его там, где потише.
Или, наоборот, погромче, если паче чаяния, Винт отправится в публичное место. Годится любой вариант.


На Двух Лунах они вынуждены остановиться. Саймон, уходящий дальше на северо-восток, мать его, как раз по направлению к Черному, здесь намного слабее. Но байки ехать не могут: ветер дует со скоростью полмили в минуту, и если с таким напором ветра машины еще справляются, то с песком и пылью, которые он несет, не в силах бороться ни один механизм. Они попросту загубят байки и не смогут добраться до Черного вовремя.
Да и на байках шансы на то, что они доберутся вовремя, тают на глазах.
- Рагон, не бесись.
- А? - Рагон только сейчас замечает, что дергает себя за бороду и вслух проклинает свою судьбу, пески, Деву, Юпитер и все на свете.
- Все равно под бурей мы не сможем ехать, - если уж Мирт пытается его успокоить, то дело плохо.
- Иди к рагонам, утешальщик хренов, - подергав себя еще и за усы, Рагон спрашивает, - сколько напалма на машинах?
Если Мирт и удивлен, то особо это не показывает. Хотя Деван докладывал.
- На запасных машинах по пять литров. Гель, ясное дело.
Рагон кивает: гель, ясное дело, жидкость в такую даль тащить стремно, да и тяжеловато. Трындец будет Черному, если они этот гель не довезут, и полсотни чанкеров с боезапасом. И «лягушек» не менее сотни, и тех самых бомб, которых, правда, всего с десяток, но их действие Рагон сам видел и знает: самодельная бомба стоит пяток армейских гранат.
И если сами не доедут – сорок человек, готовых драться и рвать глотки. Трындец будет Черному, и всем остальным тоже.


Рыбки, конечно, ни хрена не настоящие. Когда офис открывали, некий бойкий молодчик, завитой мелким барашком, демонстрировал несколько эскизов, долженствующих тем или иным образом воплощать посредством дизайнерских ухищрений то ли авторитетность компании, то ли корпоративный дух. Сталлер молча выслушал дизайнера и отослал того к секретарю вместе с предупреждением последнему о несоответствии занимаемой должности. Но в каком-то из проектов аквариум был, и чем-то эта идея ему импонировала.
Через неделю стенной аквариум был установлен, рыбки – настоящие живые рыбки – запущены. Секретарь кормил их три раза в сутки, следил за качеством воды и за работой воздухобогатителя. Рыбки плавали там между водорослями и искусственными кораллами, шевелили хвостами, пялили выпуклые глаза. Аквариум подсвечивался иллюминацией, плавники и хвосты рыб вспыхивали радугами. А через пару недель Сталлер понял, что видеть этих тварей не может.
Вечером он спустил воду и смотрел, как они умирали на дне: открывали рты, шевелили плавниками – мерзкие, живые, скользкие, и ему до смерти хотелось разбить стекло, схватить ручку, стило, что-нибудь, и раздавить, расплющить каждую из них. Аквариум он так и не разбил, мусор убрали утром, а на следующий день в воде плавали электронные игрушки: с узорчатыми спинами, плавниками из кремниевого кружева и человеческими глазами – честные ненастоящие рыбки.
Они и сейчас там плавают: смотрят на посетителей, может и записывают, Юпитер их знает. Освещение выключено: помещение, рыбки и их хозяин освещаются сполохами аквариумной иллюминации, Сталлер механически считает: алый, желтый, синий, лиловый – сбивается, потому что цвета не соответствуют. Должно быть иначе: красный, оранжевый, желтый, зеленый – и закрывает глаза. Сквозь веки вспышки все равно ощущаются, но уже непонятно, какого они цвета.
Какой смысл затевать зрелище, если не для того, чтобы показать зрителям? Какой смысл в зрелище, если зрителей нет?
Его люди вычистили три лежки и озу по соседству, когда обустраивали лагеря. Даже тогда, почти без оружия, с тем количеством наемников, что у них было, они могли бы захватить и любое крупное поселение, и любую из станций. А через пару месяцев, когда партии оружия и боеприпасов стали получать регулярно – все станции и поселения с западной стороны тракта и Южных Гор. Но для тех, кто предложил ему сделку, самым ценным в игре оставался человеческий ресурс: приоритетным условием сделки была неприкосновенность, относительная, разумеется, населения климатических станций и бывших шахтных поселков. Смысла в этом Сталлер не видел ни тогда, ни сейчас. Но это было условие договора, это было незыблемое правило, и он его соблюдал.
Теперь он не может избавиться от мысли, что каким-то образом он это правило нарушил.
Судя по данным спутников, слитым его людьми из Нил Дартс, Черный сошел с тракта и пытается сократить путь до нынешнего обиталища этого своего великого механика. Наладить производство огнестрельного оружия и тем более боеприпасов – задача непосильная, а вот наделать бомб, гранат и большого запаса взрывчатки – вполне. А взрывалось и горело на плато изрядно. Что-то они приготовить успели, и тоже двинулись в путь, несмотря на незнание точных координат, но им помешала буря.
Так же обстоят дела и с кочевниками: они разделились, и более мобильный отряд с запасными машинами двинулся к каравану – тоже, надо полагать, не пустой, но тоже был остановлен ураганом.
Буря остановила и его людей: группа, ушедшая на восток, находится вне границ района действия бури, но большая часть также вынуждена ждать. Связь с ними потеряна, наблюдение невозможно, но они начнут движение сразу же, как только установистя относительное затишье. И получат данные о месторасположении каравана Черного сразу же после восстановления связи. Шансы на то, что его люди доберутся до Черного раньше, чем люди Белки или кочевники, очень высоки. А с тем количеством людей и тем количеством оружия, которые он сосредоточил в группах, уничтожение каравана не составит большого труда.
С таким количеством людей и таким количеством оружия уничтожение Черного не составит труда при любом варианте событий: успеют добраться люди Белки или нет, успеют кочевники догнать Черного или нет – не имеет значения. Их уничтожение – задача чисто техническая, это очевидно, но Сталлер, в который раз за вечер перебирая варианты и вероятности, замечает, что исключает ту самую возможность, ради который затеял весь тот цирк с псевдобомбой.
Если его провокация удачна, а есть все основания полагать именно так, если хоть один раз, до того, как разразился ураган, спутники зафиксировали сигнал маркера, то либо эсбисты, либо армейцы непременно примут меры. А значит, Черный обречен. Это очевидно.
Но вот он сидит за столом почти два часа, вновь и вновь перебирая варианты. Зачем затевать зрелище, если нет зрителей?
- Приготовь ссылку.
- Когда, - меланхоличный голос не выказывает ни удивления, ни протеста.
- Вчера, - отвечает Сталлер и сбрасывает звонок. Называть собеседника нет нужды и уточнять что-то тоже: все давно оговорено и оплачено.
Он кладет мобильник на стол, внимательно его осматривает: консервативная модель, как было сказано на сайте. Консервативная так консервативная, ему удобней своими механическими пальцами нажимать кнопочки, чем юзать сенсорный пластик. Телефон подмигивает синими кнопками, и Сталлер решается:
- Передай Алефу, пусть разделятся.
- Там штормит.
- После шторма.
Если армейцы примут меры, то разбираться, где чьи люди, они не будут – так что разумней уменьшить потери. Если же военные не предпримут никаких действий – его подозрения подтвердятся. И тогда, господа блонди, он начнет собственную игру.

URL

Дневник /винни-пух/

главная